Русская беседа
 
22 Октября 2018, 22:22:11  
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
 
Новости: ВНИМАНИЕ! Во избежание проблем с переадресацией на недостоверные ресурсы рекомендуем входить на форум "Русская беседа" по адресу  http://www.rusbeseda.org
 
   Начало   Помощь Правила Архивы Поиск Календарь Войти Регистрация  
Страниц: [1] 2 3 4
  Печать  
Автор Тема: Рассказы Ольги Рожневой  (Прочитано 14901 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« : 26 Сентября 2012, 23:14:56 »

«Здесь и сейчас происходит главное – спасение души»

Беседа с писательницей Ольгой Рожнёвой

26 сентября 2012 г.    Источник: Газета Эском – Вера



Ольга Рожнёва



«Пишу – как дышу»


– Ольга, ваш первый вышедший у нас рассказ, кажется, назывался очень просто – "Про пирожки" («Вера», № 592). Помните, как его написали?

– Да, он был из серии «Истории, рассказанные у монастырского киоска». Я несла послушание в Оптиной Пустыни и поделилась впечатлениями от него. Только это вторая была публикация, а первая – рассказ «Злая Даниловна», он напечатан в № 589.

– Вот видите! Уже и забывать начал, так давно вы с нами.

– Первый рассказ мне очень памятен. Я целый день трудилась на послушании в Оптиной Пустыни, а поздним вечером, когда в келье монастырской гостиницы все трудницы уже спали, выходила в коридор, чтобы никому не мешать, садилась на ступеньки лестницы и в полутьме на стареньком ноутбуке печатала про Даниловну. Я много лет по выходным дням трудилась в храме Всех Святых в Пермском крае, работала за свечным ящиком, пела на клиросе. Встречалась с разными людьми и об одном таком человеке написала… На самом деле читатели в конце рассказа понимают, что Даниловна совсем не злая, а, наоборот, очень добрая.

–…Давайте как бы заново познакомимся. Начнём с того, что вы с Русского Севера?

– Да, я родом из Нижнего Тагила, но много лет жила в Пермском крае.

– Любили путешествовать по Северу? Что самое яркое запомнилось?

– В годы юности ходила в походы с туристами-водниками, сплавлялись по рекам Урала. Первой рекой была Чусовая. И я увидела своими глазами всю красоту этой дивной уральской реки. Позднее были Вильва, Койва, Вижай, Сылва и другие реки…  Какие это были сплавы! Чувство дружбы, единой команды, взаимопомощи и взаимовыручки. Рыцарское отношение юношей к девушкам. Ещё я подружилась со спелеологами. Мы облазили большинство пещер Урала: Геологов-2, Дивью, Кизеловскую, Медвежью, Дружбу и другие…

А однажды я прочитала объявление о наборе студентов в геологическую партию на летний сезон. И вот нас забросили на вертолёте в тайгу Северного Урала…
 


«Из дневника студентки»


«Как описать красоту девственной тайги?! Множество птиц и маленьких птах, большого и мелкого зверья. Тайга живая. Она живёт и дышит. Поёт и чирикает, свистит и шумит. А чистейшая вода в ручьях, от которой так сладко ломит зубы в жару! А ягоды и грибы! Мы собирали спелую чернику в большие кружки и добавляли сгущёнку. И ели эту вкуснятину ложками, запивая крепким чаем, пахнущим костром. Шеф стрелял глухарей, и я готовила их в котелке с клюквой и брусникой. Мясо было немного твердоватым, но ароматным.

Идти по тайге тяжело: перелезаешь через корни деревьев, через заросли травы и кустарников. Иногда шеф отправлял нас с Раей вдвоём вдоль по окружающим лагерь речушкам. И мы набирали песок со дна речек в лоток и промывали его долго в ледяной воде…



Один раз мы ушли из лагеря к самой высокой точке Северного Урала – горе Конжаковский Камень. И несколько дней жили в охотничьей избушке. Были удивлены, когда нашли в пустой избушке припасы. Шеф объяснил, что последний, кто ночует в избушке, всегда оставляет для новых постояльцев спички, соль, консервы, сухари»…  Однажды я осталась в той избушке готовить обед, а ребята на маршрут ушли. И вот потом записала в дневник:

«Дело шло к вечеру. Ребятам пора было вернуться. Я уже приготовила еду, принесла воды, насобирала ягод. И ходила вокруг избушки кругами в ожидании. Внезапно небо стало темнеть на глазах. Началась сильная гроза. Я залезла на нары в избушке и сидела, сжавшись в комочек. А снаружи бушевала стихия. Избушка скрипела, трещала. И я чувствовала себя Элли из детской сказки. Только вместо Тотошки со мной Кидус и Карус. Внезапно щенки начали скулить и лезть ко мне на нары. Это было очень странно, потому что они обычно держались дерзко и лаяли на всех птичек и мелких зверюшек. Снаружи послышались тяжёлые шаги. Кто-то ходил вокруг избушки. Собаки скулили.

Я взяла в руки ракетницу, которую обычно оставлял мне шеф, чуть приоткрыла дверь и выглянула. Лучше бы я этого не делала. При вспышке молнии увидела почти рядом с собой здорового медведя с раскрытой пастью. Закрыла дверь. Вернулась на нары. И сидела на них – не знаю, сколько времени. Помню, что одной рукой обнимала и гладила обоих щенков, а вторая рука с заряженной ракетницей была наставлена на дверь. Когда дверь открылась, я чудом удержалась от того, чтобы не нажать на курок. На пороге стояли продрогшие и лязгающие зубами мои бродяги-геологи. Они заблудились и плутали. Такое бывает в тайге даже с опытными людьми – типа Толика.

Шеф медленно, почти на цыпочках подошёл ко мне. Он ласково уговаривал меня: "Олечка, солнышко, ты ракетницу-то отдай! Ну, отдай, а? Давай сюда ракетницу, тебе говорю!" А я бы рада отдать, но рука вцепилась в неё намертво. И бедному шефу пришлось разгибать мне пальцы по одному, чтобы достать оружие из ладони. Потом, согревшись и наевшись, после третьей кружки чая, все начали смеяться. "Оль, у тебя такой вид был угрожающий: дескать, враг не пройдёт. Если бы медведь сюда зашёл, он бы точно тут же развернулся обратно!" – говорили ребята...»



«За все, что имею»


– Ну, готовый рассказ! То есть вы ещё студенткой писать начали?

– Гораздо раньше. Сохранился ещё детский дневник, там есть такой грустный, но забавный эпизод, записанный в школе:

«Дыхание перехватывает от слёз. Это что, я? Ребёнок, забившийся под кровать? Маленькая девочка. Очень худенькая. Под глазами синяки. В детстве я сильно болела и не ходила в садик. Потому что не вылезала из больницы. Из-под кровати меня пытается достать толстая тётка в белом халате. Я просилась к маме и, видимо, надоела ей, потому что мне было убедительно сказано басом: "Твоя мама оставила тебя здесь навсегда. Она больше никогда не придёт за тобой". До сих пор помню чувство леденящего ужаса и одиночества. За мной больше не придут. И я навсегда останусь здесь, в этой холодной палате, окна которой закрашены отчего-то в ядовито-синий цвет, на этой железной скрипучей кровати. Совсем одна. Без своего медвежонка. Без своего потёртого чемоданчика, полного сокровищ. Без мамы.

Разгневанная тётка с трудом забирается под кровать. Мне нужно ставить капельницу, а достать меня оттуда – всё равно что поймать мышонка. Тонкие ручонки выскальзывают из её потной пятерни. Наконец меня ухитряются схватить за длинные волосы...»

Позже мама рассказывала, что я перенесла четыре операции. Тогда мне шёл четвёртый год. Врачи говорили родителям, что сомневаются, буду ли я вообще жить. Их прогноз мог бы оправдаться, если бы не мои неродные дед Ваня и его мама, моя прабабушка Ульяна. Их я поминаю в молитвах каждый день. Прабабушка меня любила и не собиралась отпускать на тот свет, тем более что дитя было некрещёным. Разыгрался целый детектив. Как мне позднее рассказывали, дед и прабабушка у врачей выпросили меня, чтобы погулять. Ходить я уже не могла. Мои спасители попросту выкрали меня из больницы, лихо перетащив через забор.

Прабабушка сразу же понесла меня в церковь и окрестила. Смутно помню купель. Видимо, была чуть живой, потому что воспоминания зыбкие, на грани. Где-то рядом уже был другой мир, в который прабабка меня не отпустила. Она была глубоко и искренне верующим человеком. После крещения неожиданно я стала поправляться. Справка о крещении долго хранилась у меня в коробочке детских сокровищ, в ней значилась синими чернилами написанная цифра «3» – три рубля за крещение. Но я знала, что на самом-то деле ценой была жизнь.

Не помню, как научилась читать. Вероятно, из унылых больничных стен и закрашенных в ядовитый цвет окон было только два выхода: в разноцветный чудесный мир книг и в серый туман, в котором не было ничего, кроме белых халатов, капельниц и боли. Этот туман мог поглотить сознание. Спасибо книгам, которые не позволили ему это сделать.

Мне было около четырёх лет, и в моём чемоданчике – много ярких и красочных книжек. Долгое время родители считали, что я рассматриваю картинки. Ну что возьмёшь с болезненного ребёнка? Под ногами не путается, и ладно. Пока как-то раз из них, вечно занятых и спешащих по своим взрослым делам, не подсел ко мне и не спросил: «Олечка, деточка бедная, тихая ты наша, всё картиночки смотришь? А вот кто на этой картинке? Ты понимаешь, кто на ней изображён?» И бедная деточка тоненьким голоском стала уверенно объяснять, кто же изображён на картинке, попутно бегло зачитывая цитаты. В семье случился переполох: «Ребёнок читает! Кто научил ребёнка читать?!» Вечером, когда вся семья была в сборе, бабушка, дедушка, мама и папа долго не могли установить, кто же научил меня читать. Потихоньку вспомнили, что я изредка подходила с книжкой то к одному, то к другому и спрашивала буквы. Вот таким был мой первый университет.

– А второй? На кого вы учились?

– Я окончила Пермский университет по специальности «Романо-германская филология», запись в дипломе гласит: «Филолог. Переводчик. Преподаватель английского языка». Двадцать два года работала преподавателем и заместителем директора по учебной работе в промышленно-экономическом техникуме. Языки любила с детства, учила английский язык с первого класса в английской школе, побеждала на олимпиадах и в будущем видела себя переводчиком. В университете завкафедрой перевода часто повторял, что у меня есть чувство языка и я могла бы быть успешна как переводчик художественной литературы. Но вот жизнь сложилась иначе…

– А как получилось, что оказались на послушаниях в Оптиной Пустыни?




– Мой муж погиб – несчастный случай. Так что с этой стороны меня ничто не держало. В паломнические поездки ездила давно, меня притягивала монастырская жизнь. Но пока дети учились, об этом не могло быть и речи. Когда же они окончили вузы и создали собственные семьи, меня благословили пожить и потрудиться в Оптиной Пустыни, где мои скромные способности нашли применение в работе издательства и экскурсионной службы.

– В ваших рассказах чувствуется сопереживание совершенно незнакомым людям, их скорбям. Человеку, который не пережил это сам, наверное, трудно быть таким отзывчивым?

– Думаю, что нет человека, в жизни которого не было бы скорбей. Они могут прийти в любой момент. Месяц назад после инсульта парализовало мою маму, я перевезла её к себе. Тот, кому приходилось ухаживать за лежачим больным, знает, как это нелегко…



Встречи со старцами


– Общение с кем из священников больше всего сказалось на вашей жизни? Какие встречи больше запомнились?

– Всё, что запомнилось, уже есть в моих рассказах. Главная же встреча – это с первым моим духовником, игуменом Савватием. На Урале, на реке Чусовой, в пяти километрах от Верхнечусовских Городков, на Митейной Горе, есть монастырь Казанская Трифонова женская пустынь – там он служит. У батюшки за плечами сорок лет жизни в Церкви и двадцать пять лет хиротонии, но иногда он говорит о себе: «Я в духовной школе хорошо если два класса окончил. Вот мой духовный наставник, отец Иоанн Крестьянкин, он – да... был профессор духовный». Когда такое слышишь от игумена, это, знаете, смиряет. А кто тогда мы, обычные миряне? Младенцы духовные. Нам ещё расти и расти.

– Если мы духовные младенцы, то нам нужно в духовные ясли ходить, а не прыгать выше головы в «духовный вуз», ища общения с «профессорами». Так, получается?

– С одной стороны, так и есть, а с другой... Многие, когда узнают, что я тружусь в Оптиной Пустыни, спрашивают, как попасть «на приём» к старцу Илию. Меня это раньше смущало: почему именно к нему, минуя других батюшек, которых много в нашей обители? Поделилась я своим смущением с одним из опытных оптинских духовников, и игумен А. меня вразумил: «Не смущайся. Старцы – это красота православия, дух православия, свидетельство истинности нашей веры. Через старца человек видит Бога. Разве смущались люди девятнадцатого века, когда тысячи приезжали в обитель к преподобному Амвросию? Иногда можно услышать от наших современников: "Сейчас и старцев не осталось – «оскуде преподобный»…" А в каком веке псалмопевец Давид это сказал? То-то… Иисус Христос – вчера и днесь тот же, и Дары Духа Святаго те же».

– Старца Илия вы часто видите?

– Несколько раз мне довелось с ним беседовать, исповедаться у него, принимать из его рук Святое Причастие. А когда отец Илий в 2009 году расспросил меня о моих первых рассказах, то благословил на писательский труд. И вот, после благословения старца, самым чудесным образом, неожиданно для меня самой, никогда не имевшей дела с книжными издательствами и издателями, в течение трёх лет были написаны и изданы мои книги.

Даже мимолётная встреча с батюшкой – событие. Вот, например, один эпизод, о котором я не рассказывала в газете.

На вечерней службе оптинская братия выходит на полиелей и встаёт в два ряда по старшинству хиротонии. Мы с сёстрами стоим среди молящихся паломников недалеко от центра храма и слышим, как один из братии, решивший, что старец встал на недостаточно почётное для его духовного сана место, говорит старцу: «Батюшка, вы не туда встали». И старец смиренно переходит на другую сторону. А там братии кажется, что старец должен стоять на более почётном месте, в другом ряду, и ему опять говорят: «Батюшка, нет, не сюда, туда». И старец опять смиренно переходит. Там ему снова говорят: «Нет же, батюшка, не сюда!» – пока наконец кто-то из старшей братии, уразумев, что происходит, не взрывается: «Вы что делаете?! Оставьте старца в покое!» А сам батюшка, абсолютно безо всякого смущения, спокойно переходил каждый раз туда, куда его просили перейти. Он, духовный наставник братии, нисколько не гневается, нисколько не смущается. Смущение обычно свойственно гордости, тщеславию: как это – я, да что-то не так сделал! А смирению и кротости смущение не свойственно. И в то же время эти кротость и смирение – не униженность, совсем нет!

Вот батюшка благословляет одного послушника прочитать пятидесятый псалом. А тот не понимает и взволнованно переспрашивает: «Пятьдесят раз читать?» И все стоящие рядом смеются. А старец не смеётся. Он такой тонкий и деликатный человек, у него такая любовь к людям, он даже и вида не подаёт, что ошибся его собеседник. Как будто всё в полном порядке. И кротко, с любовью батюшка объясняет: «Нет, не пятьдесят, один раз прочитаешь». И нам становится стыдно, что мы смеялись над человеком, который просто не понял...

– Это как проповедь получается – не словами, а собственным примером.

– Вера, предание и передаются через пример молитвенников, на которых почиет Святой Дух. Епископ Смоленский и Вяземский Пантелеимон (Шатов) писал о современном старце, отце Павле (Троицком): «Вы знаете, я пришёл к вере, будучи уже взрослым человеком, и у меня, когда я стал уже священником, иногда возникали помыслы неверия. Когда я узнал отца Павла, на эти помыслы я отвечал всегда так: если есть отец Павел – значит, есть Бог. То, что есть отец Павел, для меня было самым лучшим доказательством того, что существует Бог. И как бы ни сгущалась тьма, какие бы мысли ни влагал дьявол в мою пустую глупую голову, какие бы чувства ни теснились в моём злом, ожесточённом сердце, вот эта память о том, что есть отец Павел, и знание той благодати, которая даётся человеку Богом, конечно, удерживали меня от неверия, удерживали меня от уныния, удерживали от соблазнов различных, которых так много в нашей жизни».

Вот то же самое можно сказать про старца Илия.



Мастерская


– Благословение старца помогает вам, православному человеку, не бояться написать «не то»? Кажется, у Крылова басня была про писателя и разбойника. Оба очутились в аду. Писатель оказался под маленьким огонёчком, а разбойник горел в сильном пламени. Потом под разбойником огонь стал потухать, поскольку последствия его беззаконий на земле стали заканчиваться, а под писателем огонь всё больше и больше разгорался. Оказалось, что книги, оставшиеся после его смерти, продолжали развращать людей.

– Ответственность, конечно, большая. Слава Богу, у меня есть духовник, который читает мои наброски. Такая духовная цензура…

– Когда вы сидите над рассказами, многое художественно додумываете или стараетесь быть ближе к обыденной реальности? Как одно сочетается с другим?

– С детства много читала, а потом я, как филолог, изучала литературу всех жанров и эпох. В разные периоды жизни у человека разные потребности. Нам нужны и тайны средневековых замков, и романтика приключений, и захватывающие детективы. Мне нравится афоризм: «Хороши все жанры, кроме скучного». Но вот в данный период моей жизни мне интересно то, что происходит «здесь и сейчас». А также то, каким образом это самое происходящее «здесь и сейчас» может помочь или помешать моей духовной жизни, укреплению веры, спасению души.

Мне пришлось встречать в своей жизни многих людей, которые шли к Богу – каждый своим путём. Их судьбы часто настолько удивительны, что могли бы стать сюжетом романа. И я лишний раз убеждаюсь, что реальная жизнь бывает более интересной и захватывающей, чем самый накрученный вымысел.

Порой читатели устают от выдумки и хотят реальности. Не случайно в споре, когда все отвлечённые аргументы исчерпаны, человек часто апеллирует к своему личному опыту, к тому, свидетелем чего ему суждено было стать. Это самое убедительное.

На живых примерах часто строится и миссионерство. Известный психолог и журналист Татьяна Шишова пишет по этому поводу: «Противостояние в мире нарастает, и всё больше людей осознаёт, что первична тут духовная составляющая. Может быть, поэтому, чтобы до наступления решительных событий к истинной вере успело обратиться как можно больше людей, сейчас так обильно изливается благодать, и многие из тех, кто ещё вчера обходил церковь стороной, уже не мыслят себе без неё жизни. Их рассказы о воцерковлении порой настолько поразительные, что напоминают эпизоды из патериков, – это очень важная форма миссионерства. По словам св. прав. Иоанна Кронштадтского, "примеры сильнее всего действуют на людей, увлекая их к подражанию"».

Так что все мои рассказы основаны на реальных событиях, встречах с реальными людьми. В то же время это художественные рассказы, а не документальные очерки.



– У вас уже вышла вторая книга?

– Да, в серии «Святая Русь» издательства «Лепта Книга» вышел второй сборник «Непридуманные истории, или Монастырские встречи – 2».

– Желаем вам творческих успехов! И не терять связи с нашей газетой. Мы вас любим и ждём новых рассказов. Помогай Господь в ваших трудах.



С Ольгой Рожнёвой беседовал Михаил Сизов



http://www.pravoslavie.ru/smi/56344.htm
« Последнее редактирование: 27 Мая 2014, 15:43:29 от Дмитрий Н » Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #1 : 21 Августа 2013, 13:58:05 »

«Хочу стать такой, как твои чудаки».

Записки экскурсовода




Паломничество

Раньше люди старались совершать паломничество так, чтобы понести какой-то труд, принести жертву. Часто шли пешком, стирая ноги в кровь. Похоже, времена эти минули в прошлое, и сейчас мы предпочитаем комфорт в поездке. Но не все.



Оптина пустынь. Вид со стороны реки Жиздры. XIX век.


После экскурсии паломница делится рассказом о своей бабушке:

«Едем мы на поезде в Оптину: я, муж и наша бабушка старенькая. И вот она ходит тихонечко по вагону туда-сюда, туда-сюда. Муж не выдержал:

– Бабуся, ну что же вам спокойно-то не сидится? Зачем вы всё ходите?

– Я иду в Оптину Пустынь!»



Про Дашеньку


– Мы к вам на экскурсию – всей семьей! Да, мои! Два сыночка и лапочка дочка! А я вот вам сейчас расскажу, пока народу нет. Ребята, погуляйте немножко. В книжную лавку? Можно, только Дашу за руку возьми…

Что же я рассказать-то хотела? А – вот: ждала первого ребенка, думала – дочка, назвать хотела – Дашенька. Родился сын. Хорошо: вторая дочка будет. Забеременела вторым. Опять сын. Тоже хорошо: два сына! Через девять лет только снова забеременела. Мать у меня неверующая, стала донимать: «Делай аборт! Не прокормишь троих. Кто ты такая? Простая телятница…» – «Нет, мама, там моя дочка Дашенька…» – «Там пацан опять… Делай аборт, тебе говорю!»

А с ней не спорю, чтобы не расстраиваться, а сама время тяну, вот уже пять месяцев беременности – поздно аборт-то делать! Родила – дочка! Дашенька! 2.400. И вот никак младенчик вес не набирает. Набрала 2.500 и – никак. Ей уже три месяца, а она всё 2.500. Положили нас в Калуге в областную больницу на обследование. Врачи ничего понять не могут. Она кушать – кушает. А в весе не прибавляет. Заговорили об операции. Я – реву.

А в палате со мной матушка с ребенком лежала. Она меня с Дашенькой – в охапку, к мужу-священнику отвезла – и он нас обеих окрестил. Я сама-то тоже некрещеная была.

И что вы думаете?! После крещения ребенок стал быстро набирать вес! Сейчас Дашеньке четыре с половиной. Умница! Мне помогает во всём, даже полы метет. Приду с фермы, а она как обычно спрашивает: «Мама, что делала? Муку кормила?» – «Кормила, доча, кормила».

Не поняли?! Это она с младенчества так телят зовет! Знаете, я даже сама после крещения изменилась. Да-да! Я была какая-то… жестокая такая… агрессивная… Скажет кто-нибудь что-то не по мне, я хожу – злюсь, всё думаю об этом, всё придумываю, как бы ответить позлее, чтобы отомстить, значит.

А сейчас: обидят – да и ладно! А я и не расстроилась! Как-то легче на душе стало после крещения, как-то веселее. Я ведь не умею толком-то объяснить… Понимаешь?

– Понимаю.

– Вот и рассказала… А теперь можно нам экскурсию по Оптиной?



Что же мешает нашему спасению?


Отец иеродиакон Н. рассказывает, как стал свидетелем разговора паломников с владыкой Феогностом, приехавшим в Оптину.

– Владыка, благословите! Разрешите задать вам вопрос… В наше время так много факторов, мешающих спасению души: глобализация, высокие технологии, виртуальные реальности, которые на самом деле расчеловечивают человека; компьютерные игры и бесконечное общение в социальных сетях, отрывающее людей от реальной жизни; монстры телевидения, которые зомбируют зрителей, – опасностей миллион! Как вы полагаете, что же является самой большой опасностью для спасения души и жизни по заповедям Божиим?

– Эгоизм.

– …



Чудаки с гостинцами


Оптинский игумен Н. рассказал мне о своей сестре. Ему очень хотелось, чтобы она пришла к Богу, но сестра о вере не задумывалась и в церковь не ходила. Отца Н. очень любят его духовные чада, их любовь к духовному отцу распространялась и на его сестру.

Они часто стучали в дверь ее московского дома, не заходя дальше прихожей, – просто чтобы передать какие-то гостинцы, угощение, сладости. Чем-то порадовать сестру любимого отца, просто поздравить с церковными праздниками и подарить подарки.

Она сначала не понимала этих людей, удивлялась их гостинцам. Если случалось кому-то из них зайти при ее подругах, говорила: «Это опять от брата гости… Странные люди… Чудаки!»

Подруги в модных нарядах, с дорогим маникюром и изысканной прической, выглянув в прихожую, позже высмеивали ее гостей: всех этих простых, без косметики, в длинных юбках, непонятно чему радующихся женщин, этих не слишком элегантных бородатых мужчин с сияющими лицами, которые просто так привозили ей гостинцы, передавали поклон от брата.

Сестре хотелось защитить их, и она говорила в ответ на ехидные колкости подруг: «Зато – они такие добрые! У них у всех – такие радостные светлые лица!»

Потом она стала задумываться, почему у людей из ее окружения лица – совсем не радостные и не светлые, почему они не готовы никого бескорыстно радовать. И ей захотелось чаще видеть «этих чудаков»…

А спустя несколько лет она приехала к брату в Оптину Пустынь и сказала, смущаясь:

– Знаешь, я хочу стать такой, как твои чудаки, – такой же доброй, искренней, открытой. Верующей. Помоги мне, пожалуйста!



Плащаница


После экскурсии паломница рассказывает об удивительном случае. Она сама доктор наук, преподаватель МГУ. Начали с мужем, тоже преподавателем МГУ, воцерковляться уже в зрелом возрасте. А у них была верующая подруга, и она вышивала золотом плащаницы для храмов. Вот как-то они купили у подруги плащаницу Успения Пресвятой Богородицы.



– Повесили мы эту чудесную плащаницу в гостиной, как картину, думали: как хорошо сделали… Да еще, по своему новоначалию ничего не понимая в этом, повесили вертикально. И вот ночью мне снится сон: Пресвятая Богородица тихим добрым голосом говорит мне: «Повесьте плащаницу горизонтально и в место поспокойнее…» И мы унесли плащаницу в храм и стали относиться к святыням благоговейно – так, как и нужно к ним относиться.



А сейчас в Оптиной есть старцы?


Часто задают на экскурсии вопрос: «А сейчас в Оптиной есть старцы?» Обычно отвечаем:

– Знаете, а они отсюда никуда и не уезжали. Они здесь хозяева.

Три важных бизнесмена на экскурсии сетуют:

– Приехали мы в ваш монастырь, зашли в храм, попросили дежурного инока открыть мощи преподобного Амвросия, а он отказал. Дескать, не вовремя, после молебна приложиться можно будет. Нам молебнов ваших ждать некогда, у нас дел много. Мы ему деньги предлагаем, а он смотрит так удивленно – и денег не берет.

На следующей экскурсии – группа бабушек из далекой уральской деревни. Вот уж никакой важности у них нет, наоборот, робкие такие бабушки, видно, что совсем бедные, может, на последние деньги в Оптину приехали. Делятся радостно:

– Доченька, мы на молебен-то опоздали, думали: теперь уж к мощам батюшки Амвросия не приложимся. Видать, недостойные мы. А монах-то у мощей нам стекло отодвинул и говорит: «Прикладывайтесь, матушки!» Вот радость какая, доченька! Вот как нас батюшка Амвросий хорошо встретил!

Преподобные отцы наши, старцы Оптинские, молите Бога о нас, грешных!



Ольга Рожнёва


http://www.pravoslavie.ru/jurnal/63552.htm
« Последнее редактирование: 21 Августа 2013, 14:06:20 от Дмитрий Н » Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #2 : 07 Ноября 2013, 13:41:07 »

Времена не выбирают. Рассказ.

Ольга Рожнёва



Крупные капли дождя стучали в окна междугороднего автобуса; длинными мазками рисуя непогоду, растекались по стеклу; заглушали негромкую монотонную музыку в кабинке водителя. Внутри салона было тепло и сонно, большинство пассажиров дремали. Игорь всматривался в окно сквозь пелену ливня: осенний промозглый ветер гнул траву, срывал последние сухие листья с деревьев; небо серое, жесткое грозило затянувшимся ненастьем. Скоро автобус остановится, и нужно будет выходить из теплого салона в сырость и слякоть. Игорь зябко поежился: зачем и куда он едет? Что за странная прихоть сорвала с места, отправила в эту никому не нужную дорогу?



Сам виноват: сам решил ехать. В последнее время он захандрил. Всё вроде шло как обычно: и работа, и дом, и взрослые дети. Обычно – да вот затосковал… Денег, как всегда, не хватает, подъезд грязный, соседи шумные. По телевизору – катастрофы, коррупция и скандалы шоу-бизнеса, все и всем недовольны. На работе только и разговоров, что о неправильных порядках, не той власти, не той политике, не тех временах. И сам Игорь часто думал так же: да, не так, не то, не те. Как у Высоцкого «Эх, ребята, всё не так, всё не так, как надо!»

Причем как именно надо – точно никто не знал, и как надо – никто вокруг не жил. Каждый, и он сам в том числе, ежедневно совершал сделки со своей совестью, кто-то страдая от этого, кто-то ничуть не страдая, а с упоением катящегося с высокой горы лихача: эх, помирать – так с музыкой! запевайте, братцы! Но почему-то, не делая, как надо, каждый по отдельности, при этом все мечтали, нет – жаждали… да что там говорить! – просто требовали, чтобы у всех вместе, при хоровом исполнении, их фальшивящие по отдельности голоса вдруг слились в едином и стройном могучем пении, и всё стало бы прекрасно и справедливо – так, как надо, чтобы наконец настали те самые времена и те самые порядки.

Недавно среди обычного брюзгливого перебирания негатива в обеденный перерыв маленькая пухленькая белобрысая Катюша из соседнего отдела громко сказала: «Времена не выбирают!» Все обернулись, а она смутилась, покраснела сильно, как краснеют только светловолосые – даже маленькие ушки запылали пунцово, – сбилась и пробормотала: «Но дымится сад чудесный…» Народ ждал продолжения, а Катюша, от волнения видимо, забыла всё, что хотела сказать, и только беспомощно повторила: «Но дымится сад чудесный…» – и села, спрятавшись за компьютером.

Игорь понял, что хотела сказать Катюша, и даже хотел продолжить, чтобы помочь ей, но его тоже заклинило, и он начисто забыл стихотворение, которое ему нравилось. Он немного стеснялся того, что любил поэзию; знал наизусть многое, но никогда не пытался декламировать: как-то не шло это мужчине, по его мнению, немужественно, что ли…

Вот сейчас впервые чуть не прочитал вслух, такая строчка знакомая – и забыл. Замялся. С недоумением глянули – и дальше по накатанной: и то плохо, и это нехорошо.

И как-то всё накопилось, навязло, усталость какая-то навалилась, уныние. Стал думать, куда бы съездить в воскресенье. Придумал: много лет не был в городе детства. Покопался в интернете, позвонил в турбюро. И вот – сбылась мечта идиота: едет неизвестно зачем и неизвестно к кому. Как верно сказал Исикава Такубоку:

Не знаю отчего,
Я так мечтал
На поезде поехать.
Вот – с поезда сошел,
И некуда идти.


Зачем ему это возвращение в прошлое, к людям, которых давно нет, в город, где никто не ждет? Еще вдобавок оказалось, что попал не в туристическую фирму, а в паломническую службу, и поездка – паломническая, с заездом в Прыски и в Оптину Пустынь. Не то чтобы он был неверующим, нет: носил крестик всю жизнь, даже когда давным-давно учился на оборонной специальности, а тогда это было небезопасным. Но в паломническую поездку, по его представлениям, нужно было готовиться как-то заранее… А тут… Он представлял, что просто приедет в Калугу, пройдет по старинному городу своего детства… Дом бабушки стоял на улице, где жил Циолковский. Космос – это интересно, можно сходить в Музей космоса. А теперь ему предстояла совсем другая программа. Выглядело это так, как будто вмешался кто-то и властной рукой посадил его в этот паломнический автобус. А зачем?

Автобус мягко затормозил, экскурсовод объявила:

– Прыски, храм.

Ливень сменился моросящим дождиком. Игорь на не гнущихся от дальней дороги ногах проковылял к выходу. Нижние Прыски. Зашли в белоснежный храм. Игорь слышал обрывки рассказа экскурсовода:



Храм Спаса Преображения.


– Храм Спаса Преображения, год постройки – 1781-й. Храм из красного кирпича, оштукатурен и побелен, толщина стен больше метра. Под полом храма сложена огромная печь. На ее нагрев уходило по одному кубометру дров. Но зато в специально проложенных дымоходах тепло сохранялось целую неделю, а теплый пол создавал уют и обеспечивал сохранность икон и настенных росписей…

Вышел отец Леонтий, старенький, радостный, всех благословил. Внимательно и как-то по-особенному посмотрел почему-то на Игоря, а может, это ему показалось, что по-особенному… Благословил: «Помоги, Господи!»

Игорь медленно зашел в теплый тихий полумрак храма, и на него напало странное оцепенение. Он ведь был здесь! Точно, был! Игорь узнал этот храм: здесь отпевали калужскую бабушку. Это было так давно, целая жизнь прошла, а кажется: происходило вчера – нет, сегодня, сейчас. И если он немного повернется, встанет чуть боком (нужно смотреть не прямо, а вскользь, боковым зрением), – он снова увидит всех родных, черные платки, непокрытые склоненные головы мужчин и светлое умиротворенное лицо бабушки. Время остановится, потечет вспять, густо пахнет ладаном, и потянется легкий дымок от кадила, и он услышит плач и протяжное, берущее за душу: «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть печаль, ни болезнь, ни воздыхание…»

Переживание было таким острым, ярким, что вышел Игорь из храма потрясенным. Он ехал в автобусе, а перед ним плыли лица со старинных фотографий, мелькали обрывки воспоминаний. Всё, что когда-то рассказывали ему, еще маленькому, об истории семьи, его рода, всё, что казалось безнадежно забытым, погребенным под грудой камней – огромных булыжников всех этих многочисленных событий его уже такой долгой жизни: крупных передряг, сильных переживаний и житейских мелочных дрязг. И вдруг вся эта неподъемная груда камней оказалась сметенной в один миг.

Он смотрел в окно, и ему казалось, что видит деда, о котором рассказывала бабушка, то есть бабушкиного деда, его прапрадеда, мужчину крупного, крепкого, сильного, с обычным русским лицом, русыми волосами и добрыми глазами. Он отслужил при Николае I 25 лет за веру, царя и Отечество, был пожалован за безукоризненную службу целковыми, которых хватило на строительство дома в Калуге. А здоровья и душевно-телесной крепости прапрадеда хватило на то, чтобы в возрасте почти 50 лет стать купцом первой гильдии, жениться на молодой, которая в нем души не чаяла, родить с ней семерых детей, всех обеспечить, вывести в люди.

Умер дед в 80 лет быстро и легко – никому не пришлось возиться с немощным стариком. Потому что немощным стариком он не стал. А умер от пневмонии: шел с обозом, который провалился в Оку. Вытаскивал лошадей и товар, вытащил, но простудился и ушел, напутствуемый священником, оплакиваемый всей своей дружной и любящей его семьей.

Как ты там, дед? Сила твоя, воля к жизни пустила крепкие сильные ветви рода, а он, Игорь, таков ли? Нет, пожалуй. Слабая веточка, на ветру дрожащая. В чем искать опору? Слабые ветки в корнях опору ищут. Эх, дед, дед! Помолись за своего праправнука, если можешь… Ему твоя молитва сейчас очень бы пригодилась…

Подъехали к Оптиной Пустыни. Дождь перестал. Игорь шел по монастырю, и на душе становилось всё легче и легче – непонятно отчего. Звонили в колокола. Их радостный перезвон далеко летел в прозрачном осеннем воздухе. Кругом – цветы. Удивительно: везде грязь и серость, а здесь – цветы радуют глаз прощальной красотой. Бабушка очень любила цветы. Говорила: «Цветочки – остаток Рая на земле»…

Приложился к мощам преподобных Оптинских старцев в намоленной звенящей тишине храма. А прабабушка, мама его калужской бабушки, застала этих старцев еще живыми. И даже успела получить от них благословение и совет, который принес ей семейное счастье и сделал возможным рождение калужской бабушки и его самого, Игоря. Получается, Оптинские старцы и его, Игоря, благословили?

После смерти прапрадеда наследство поделили на всех взрослых детей. Младшей, прабабушке Игоря, исполнилось только 17, и денег ей не дали – молода еще деньгами распоряжаться, будет жить со старшими. Она расстраивалась, и сосед, благочинный калужского собора, посоветовал: «Сходи к Оптинским старцам, спроси о себе и своей жизни, они тебе мудрый совет дадут».

Одной – страшно, позвала подружку. Встретились с Оптинскими старцами – эх, жаль, не сохранилось воспоминаний, кто это был: может, отец Анатолий (Потапов), может, отец Нектарий… Только сказал ей Оптинский преподобный:

– Всё у тебя хорошо будет, и замуж ты хорошо выйдешь, деточка.

– А у меня ни приданого, ни жениха нет…

– Ничего, вот вернешься домой – и выходи замуж за первого, кто к тебе посватается, какого бы вида он ни был. Запомнила? Какого бы вида ни был – выходи! Это твой суженый!

А семья у них держала в то время столовую. Как раз только появились первые железные дороги, и железнодорожники приходили к ним столоваться. А прабабушка помогала в столовой, готовила. И вот пришел на обед огненно-рыжий белорус из Гомеля. Увидел девушку, приметил и посватался. А ей рыжие – ух, как не нравились! Но не посмела ослушаться старца и дала согласие. И как же люб он ей сделался! Как жили счастливо и дружно! Ни разу не пожалела, что вышла за него замуж. Детей родилось много, но выжили только пятеро. И среди них – бабушка Игоря.



Храм в честь Владимирской иконы Пресвятой Богородицы в Оптиной Пустыни.

   
Игорь присел на скамейку в тишине храма в честь Владимирской иконы Пресвятой Богородицы. До экскурсии по Оптиной им дали свободное время – целый час, и все были заняты: ставили свечи, писали записки, прикладывались к мощам. Игорь тоже приложился к мощам, а записки писать не стал: он не помнил половины имен, вот ведь как! Помнил рассказы бабушки о прапрадеде, воине и купце, помнил об огненно-рыжем прадеде, многое помнил, что врезалось в детскую память, но многое и забыл. Стало отчего-то очень обидно. Они-то, может, за него и молятся – а он за них?!

Бабушка у него была талантливая, пела так, что все вокруг ахали от изумления. Голос – как у Руслановой. Профессор консерватории предложил учиться, но она – синеблузница, комсомолка – отказалась: пролетарий должен петь в свободное от созидательного труда время, а она училась на фельдшера.

Ее суженый, дед Игоря, Андрей, происходил из семьи моршанского врача. Доктор этот поехал на эпидемию холеры и умер, спасая больных. Был записан посмертно в почетные граждане Моршанска. Мать осталась одна с тремя детьми, и государь император Николай II дал всем троим пособие, которое оказалось таким большим, что на него купили двухэтажный дом. Также сиротам почетного гражданина было обеспечено бесплатное обучение, но получить его дети не успели: началась революция.

Дом реквизировали, и мать умерла от горя. Дети пошли беспризорничать, и Андрей нашел дядьку, служившего лесником, жил в его сторожке. Поступил в 1920-е годы в железнодорожный техникум, выучился, получил распределение в узловую и там встретил бабушку.

Дед Андрей хранил старую закваску и крепко верил в Бога. Он стал начальником поезда, и в 1939-м их ремонтно-восстановительный поезд, чинивший пути и мосты, мобилизовали. Бабушка не рассталась с дедом и работала при поезде санинструктором, с собой взяли и детей. Одной из этих детей была мама, мамочка Игоря, Евгения.

Когда началась война, они оказались в Ленинграде. Их поезд последним проскочил замыкавшуюся блокаду, а следующий поезд, полный раненых, женщин и детей, машинист, умиравший от смертельной раны, сумел довести до станции, но из вагонов выгребали только человеческое мясо: все были расстреляны фашистами из пулеметов забавы ради. Блокада замкнулась.

Дед отправил семью в эвакуацию, а сам вернулся и остался в блокаде восстанавливать подъездные пути к Ладоге – Дороге Жизни. Машины шли по льду, а дальше нужна была железка. Работал, пока не свалился. В состоянии дистрофии деда вывезли на одной из машин на Большую Землю.

После блокады дед болел до конца жизни. Бабушка готовила ему крохотные паровые котлетки, потому что его больной желудок не терпел почти никакой пищи. И еще Игорь хорошо запомнил, как дед боялся голода и собирал все недоеденные куски хлеба, сушил их – на уютной кухне всегда висел мешочек с сухарями. Мама пыталась уговорить деда не сушить их, а потом смирилась.

Игорь посидел еще немного в тишине храма, а потом пошел снова к преподобным Оптинским старцам и, прикладываясь к мощам, помолился о всех тех, благодаря кому он живет на белом свете. А имена же их Ты, Господи, веси. Вышел из храма, и тут в памяти всплыли строчки, те самые, которые они с Катюшей никак не могли вспомнить:

Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.

Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; я в пять лет
Должен был от скарлатины
Умереть, живи в невинный
Век, в котором горя нет.

Ты себя в счастливцы прочишь,
А при Грозном жить не хочешь?
Не мечтаешь о чуме
Флорентийской и проказе?
Хочешь ехать в первом классе,
А не в трюме, в полутьме?

Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; обниму
Век мой, рок мой на прощанье.
Время – это испытанье.
Не завидуй никому.


Игорь шел по Оптиной, и ему очень хотелось рассказать кому-нибудь всё, что он вспомнил, поделиться с кем-то своими мыслями и чувствами и даже – впервые в жизни – прочитать стихи. Правда, непонятно: кто захочет его выслушать, кому будут интересны его воспоминания?

Группа собиралась для экскурсии под аркой у Святых врат монастыря, и лицо Оптинского экскурсовода показалось Игорю очень знакомым: да, ее рассказы он читал на сайте «Православие.ру».

Игорь подошел к экскурсоводу и, пока все собирались, спросил тихонько:

– Можно мне после экскурсии рассказать вам свою историю? У меня такое чувство, что я просто должен ее рассказать.

Экскурсовод улыбнулась и спросила:

– А о чем ваша история?

Игорь подумал минутку и ответил:

– Времена не выбирают, в них живут и умирают… Наверное, об этом…



7 ноября 2013 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/65514.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #3 : 09 Декабря 2013, 14:37:02 »

Раздражительный Виталька. Рассказ

Ольга Рожнёва


В монастыре только что закончилась трапеза. На кухне было светло и уютно, горела лампадка перед иконами, солнечный луч играл на свежевымытой посуде. Вкусно пахло: на плите стояли накрытые полотенцем пироги с капустой и в большой желтой кастрюле наваристой грибной суп для иноков, которые еще не вернулись с полевых работ. Послушник Дионисий сноровисто протирал насухо чашки, а келарь отец Валериан проверял припасы, готовил продукты дежурным трапезникам на следующий день.



В пустой трапезной за длинным столом сидел Виталька, слушал валаамские песнопения. Отец Валериан заглянул в трапезную: не закончились ли салфетки на столах? Спросил у Витальки:

– Наелся, брат Виталий?

Виталька что-то буркнул сердито себе под нос.

– Чего бормочешь-то? Не наелся, что ли? Уж не пельменей ли тебе опять захотелось? – встревожился отец Валериан.

Подошел поближе: Виталька сосредоточенно рисовал. Карандаш он держал криво, по бумаге водил им со скрипом, однако рисунки получались вполне понятные.

Когда-то глухонемого Витальку, малыша лет пяти, подкинули в храм. Настоятель, отец Николай, приютил ребенка, воспитал как сына. Выяснил, что ребенок совсем и не глухонемой, а просто почти глухой. Трудно научиться говорить, когда ничего не слышишь. Отец Николай приобрел Витальке слуховой аппарат, учил говорить. После смерти старого священника подросток жил при храме, но новым настоятелям стал обузой, и Витальку подобрал и привез в монастырь игумен Савватий.

При монастыре паренек вырос, стал взрослым, но говорил по-прежнему совсем плохо, вел себя простовато. Однако братия прислушивались к его смешному бормотанию, потому как опытным путем удостоверились: Виталька просто так ничего не говорит.

Одно время Виталька начал рисовать автобусы. Вот рисует сплошные автобусы – и всё тут… А нужно сказать, что монастырь находился в глуши, был бедным, и паломники сюда приезжали редко. Автобусы тоже были редкостью, и братия недоумевали: отчего так старательно вырисовывает Виталька эти огромные машины?

Прошло совсем немного времени – и кому-то из паломников так понравилось в монастыре, что рассказал он друзьям, те – своим друзьям. А, может быть, просто время пришло, и созрели братия, могли помощь духовную оказать паломникам. Может, Пресвятая Богородица так распорядилась – в Ее честь обитель освящена. В общем, отчего – неведомо, но в монастырь потянулись бесчисленные автобусы с паломниками.

А потом Виталька ни с того ни с сего жениться захотел:

– Хочу я жениться! Так жениться хочу! Вот бы жену мне найти!

– Какую такую жену, брат Виталий? Ты ведь хоть и не в постриге, а живешь-то – в монастыре! Зачем тебе жена?!

Посмеивались братия над смешным Виталькой, посмеивались – а потом: глядь – два инока в мир ушли и женились.

Вот по этим всем причинам и смотрел отец Валериан с тревогой на рисунок Витальки. А на рисунке – туча грозовая, молния стрелами на весь лист раскатывается. Задумался отец келарь: братия в поле, не гроза ли надвигается?

– Виталь, как думаешь, погода ясная долго простоит?

Из раздраженного бормотания в ответ понять можно было только одно: Виталька сердится, и к нему лучше не приставать.

– Какой ты раздражительный стал, брат Виталий… И ответить толком не можешь…

Настроение у инока понизилось. А тут с кухни – звон разбитой посуды. Заходит: Дионисий опять чашку разбил. Отец келарь вспылил:

– Брат Дионисий, на тебя чашек не напасешься!

– Простите, отец Валериан!

– Что простите?! Ты с посудой-то поаккуратней! Тут тебе фабрика посудная, что ли?!

Отец Валериан, еще не остыв, вышел из трапезной. Прямо у двери стоял высокий хмурый мужчина и строго смотрел на выходившего:

– Дайте, пожалуйста, веник!

– Какой веник, зачем, простите? – растерялся отец Валериан.

– Ну вот же на двери – объявление: «При входе обметайте ноги веником». Где веник-то у вас?!

– Для зимы это объявление, для зимы! Для снежной зимы! – рассердился инок.

– Так зимой и вешайте!

– Зимой и повесил! – отец Валериан стал срывать свое же объявление, но листок не поддавался. Пришлось срывать по частям, ловить разлетевшиеся от ветра клочки… До чего народ непонятливый пошел! Просто занудный какой-то народ!

Паломник засмущался своей ошибке, тихонько в дверь проскользнул.

Только инок направился в келью, чтобы передохнуть минутку перед тем, как в храм идти: в очередь Псалтирь читать, – навстречу послушник Тимофей:

– Отец Валериан, коровы опять убежали! Помогите, а то отец благочинный… Ну, вы же знаете…

Нужно вам сказать, что коровы в монастыре были непростые, с характером. Старенький схимонах, отец Феодор, называл их нравными. А иногда ворчал:

– Я в детстве коров пас, но таких коров, как у нас в монастыре, никогда не видел. Все коровы как коровы, а у нас они какие-то спортивные… Всё бы им убежать куда-то от пастухов. Только отвернешься, а они – уже побежали… Так и бегают, так и бегают… Спортсменки какие-то, а не коровы!

Тимофей улыбался в ответ и отвечал отцу Феодору:

– Зато они очень вкусное молоко дают! И творог со сметаной у нас отменные! Отец Валериан вон сырники готовил, так гости говорили, что нигде такой вкуснятины не пробовали! Просто у нас коровы – веселые!

И отец Феодор успокаивался и только головой качал в ответ:

– Придумает же: веселые коровы…

И вот эти веселые коровы второй день подряд убегали. Мучительницы какие-то, а не коровы! И сам Тимофей – засоня! Ходит и вечно носом клюет! У такого и черепахи бы убежали! Отец Валериан здорово рассердился. Начал выговаривать с раздражением:

– Опять убежали?! Они же у тебя и вчера убегали! Ты чего в поле делаешь?! Спишь, что ли?! Или землянику трескаешь с утра до вечера?!

– Отец Валериан…

– Что: отец Валериан, отец Валериан?! Я что, сам не знаю, как меня зовут?! Тебе послушание дали – а ты ходишь как муха сонная! Бери мальчишек, Саньку с Ромой, ищите! Я что ли искать пойду?! Отец Валериан – туда, отец Валериан – сюда! Кошмар!

Тимофей заспешил в келью, где жили мальчишки, проводившие в монастыре каникулы. А отец Валериан зашел к себе, брякнул дверью, присел на табурет у стола. В келье горела лампадка, в углу – любимые иконы. Вот это денек! Словно сговорились… А началось всё с Витальки!

Инок задумался.

Вспомнил, как учил старец, отец Захария, видеть свои собственные грехи. Как? А просто очень: видишь брата, который гневается, – покайся: Господи, это ведь я такой гневливый! Видишь эгоистичного – Господи, это ведь я такой эгоист! Видишь жадного – Господи, помилуй, это я сам – такой жадный!

Старец учил самоукорению, и такие его простые слова глубоко западали в душу, потому что шли они не от ума, а от личного опыта. Приправленные солью благодати, слова схиархимандрита Захарии были как слова власть имеющего. Пользу можно и от блаженного получить, и от любого человека, если жить внимательно, если вести жизнь духовную.

Да… В теории-то всё знаешь, а вот как до практики дело дойдет… Правильно говаривал преподобный Амвросий Оптинский: «Теория – придворная дама, а практика – медведь в лесу»…

Отец Валериан посидел молча перед иконами, потом быстро встал и вышел из кельи. Направился первым делом в трапезную. Дионисий всё еще был там, чистил картошку.

– Брат Дионисий, прости меня! Ничего страшного, привезу я еще в монастырь чашек! Куплю других – небьющихся, таких, что уронишь – а она и не разобьется!

Дионисий заулыбался, приободрился.

Отец Валериан улыбнулся послушнику:

– Тут паломник приходил…

– Я ему супа налил. А пирога нет больше, доели.

Отец Валериан достал из холодильника банку огурцов с помидорами – вкусная засолка, сам солил; открыл банку грибов: опята – один к одному:

– Положи брату: пусть утешается.

Вышел из трапезной – навстречу послушник Тимофей с мальчишками: голову в плечи втягивает, жмурится – стыдно ему. Отец Валериан сказал примирительно:

– Ладно уж, пойдем все вместе искать.

А за стенами монастыря предложил:

– Давайте помолимся. Споем тропарь и величание святителю Николаю Чудотворцу. Брат Тимофей, запевай!

И Тимофей своим густым басом, совсем неожиданным для его юного возраста, начал молитву. Санька с Ромой подхватили тоненько. Присоединился и сам отец Валериан. Молитва понеслась над лесами и полями. Закончили, постояли немного. Подождали. Коров нигде не было.

– Да, братия… Вот если бы отец Савватий помолился… Или отец Захария… А мы – что ж… Видно, это дело надолго затянется… Пошли, дам бутербродов с собой, и отправитесь… Я вас только провожу – мне на послушание.

Повернули к монастырским воротам, не успели и войти, как за спиной раздалось протяжное мычание: все пять монастырских спортивных коров догоняли своих пастухов.

Отец Валериан зашел в трапезную, подошел к Витальке, заглянул через плечо: на рисунке блаженного тянулись во все стороны листа солнечные лучи, освещали поле, лес, церковь на горе. Отец Валериан вздохнул с облегчением и направился в храм: пора было читать Псалтирь.


http://www.pravoslavie.ru/jurnal/64789.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #4 : 03 Января 2014, 14:29:18 »

Как отец Валериан помогал похитить старушку. Рассказ

Ольга Рожнёва


«Областное МЧС, в свою очередь, сообщает: сильный снег, метель и плохая видимость ожидаются на территории всей области…» – помехи перебивали внушительный голос из динамика, делали его хриплым, как будто человек не сидел в теплой студии, а дрожал на стылом ветру, заносимый огромными хлопьями снега – такими же, что носились вокруг машины отца Валериана.




– Что происходит на свете? – А просто зима, – сам себя спросил и сам же ответил отец Валериан. Пел он довольно фальшиво и на клирос его никогда не ставили.

   – Что же за всем этим будет? – А будет январь.
   – Будет январь, вы считаете? – Да, я считаю.
   Я ведь давно эту белую книгу читаю,
   Этот, с картинками вьюги, старинный букварь.

Дорога впереди и позади быстро становилась белой и неразличимой – вне времени и пространства, а в душе росла неясная тревога. Она появилась еще утром, но была совсем крошечной, легко пряталась – стоило блеснуть яркому солнечному лучу по прекрасным белоснежным сугробам, стоило вдохнуть свежайший, чуть сладкий морозный воздух и радостно повторить:

   Под голубыми небесами
   Великолепными коврами,
   Блестя на солнце, снег лежит!

Да, сначала всё было спокойно и обычно. Рано утром отец Валериан зашел к игумену Савватию и взял благословение на заранее запланированную поездку в областной центр: ему, как келарю монастыря, нужно было купить продукты к Рождеству да кое-какие подарки для братии. Окна монастырских келий еще только загорались желтыми огоньками, в храме и трапезной растапливали печи, готовясь к утренней службе и трапезе.

Отец Валериан зашел в теплую и светлую трапезную, где дежурные сноровисто чистили картошку, быстро закрыл за собой дверь, так что клубы морозного воздуха лишь воровато лизнули порог, поставил чайник, достал из холодильника пару пирожков с капустой, оставшихся от вчерашней трапезы: дорога дальняя, нужно выпить горячего чаю. Чайник закипел быстро и бодро: сейчас я тебя, отче, попотчую, согрею душу; пирожки зашипели на сковородке золотистыми боками, запахли вкусно, перебивая запах березовых дров. Отец Валериан помолился, присел в пустом зале: тихо, уютно, тепло.

И вот тут-то дверь трапезной распахнулась широко, и клубы морозного дыма завихрились по-хозяйски, занося в тепло целые снежные пригоршни.

– Виталька, закрывай двери: холодно!

Виталька зашел наконец, дверь прикрыл, подошел к отцу Валериану и тревожно забормотал что-то. Был Виталька сильно глуховат и говорил тоже плохо, но в обители к его бормотанью всегда прислушивались: слишком часто сбывались его слова, иногда по первому впечатлению и совсем нелепые.

– Виталь, ты помедленнее, пожалуйста… Не понял… Что-что? Какая старушка?! Кто украл?! Сейчас хочет украсть?!

Из всей длинной речи крайне обеспокоенного Витальки можно было понять только одно: кто-то прямо сейчас похищает старушку, и ему, отцу Валериану, необходимо помочь этому странному похитителю.

– Кошмар! Брат Виталий, я тороплюсь в дорогу, пожалуйста, не мешай мне, а? Не надо про похищения, тем паче старушек, а?

А тревога начала развивать свой клубочек, липко расползаться где-то в животе.

Виталька не отставал. Пришлось задержаться на лишние пятнадцать минут, идти с беспокойным пареньком к отцу схиархимандриту Захарии, который один хорошо понимал блаженного.

Отец Захария был человеком в обители уважаемым. Старенький, аж 1923 года рождения, он всю жизнь посвятил Богу: служил диаконом, иереем, потом протоиереем. Помнил годы гонений на Церковь, времена, когда в спину ему и его молоденькой матушке кидали камни и грязь. А детишек его в школе дразнили и преследовали за отказ быть пионерами и комсомольцами, даже избивали, как сыновей врага народа.

Был арестован в 1950-м и осужден за «антисоветскую агитацию» на семь лет строгого режима. После его ареста матушка осталась одна с детьми, мыкалась, бедная, пытаясь прокормить малышей, и надорвалась, заболела туберкулезом. Вернувшийся из лагеря батюшка застал жену угасающей как свеча.

После ее смерти он в одиночку вырастил троих сыновей и дочку. Сыновья пошли по стопам отца и уже много лет служили на приходах, имея сами взрослых детей и внуков, а дочь выбрала монашескую стезю и подвизалась в женской обители. Стареющий протоиерей принял монашеский постриг и тоже поселился в монастыре. Лет десять он был братским духовником, но ослабел, принял схиму и теперь только молился.

Братия очень почитала старого схимника и опытным путем знала силу его благословения и пастырских молитв. Отец Захария мог и приструнить, и прикрикнуть на виноватого, но зато, когда он, благословляя, клал свою большую теплую ладонь на твою голову, казалось, что вот она, награда, другой и не нужно – так тепло становилось на душе, такой мир и покой воцарялись в сердце.

Отец Валериан стукнул трижды в дверь:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!

Старец отозвался бодро, несмотря на ранний час, – спал ли он вообще? На его топчане, заваленном книгами, спать можно было разве что сидя… Вышел – старенький, седой, благословил, и от его большой доброй ладони стало так тепло на душе – и тревога пугливо спряталась, свернулась в клубочек.

Отец Захария выслушал внимательно бормотанье Витальки, погладил его по голове – и блаженный успокоился, затих от почти материнской ласки, умиротворенный, пошел к себе.





– Батюшка, отец Захария, я ничего не понял, что Виталька говорил: про старушку какую-то, будто ее своровать хотят.

– Поезжай, сынок, ангела-хранителя тебе в дорогу! А когда будешь возвращаться, то не сворачивай сразу к монастырю, не теряй времени. Поедешь по трассе мимо монастыря к деревне Никифорово – понял? Да телефон-то свой не отключай, жди звонка. Тебе позвонят и всё объяснят.

– Батюшка, да зачем же мне в Никифорово-то? Мне бы засветло в монастырь вернуться! – взмолился отец Валериан.

– Всё, с Богом! – старец был не любитель длинных объяснений и напутствий, предпочитая разъяснениям – молитву.

В областном центре сверкали навязчивыми огнями рекламные щиты, гремела лихая музыка, мелькали лица, часто пьяные – мужские, сильно накрашенные – женские, и отец Валериан быстро устал. Заскучал по родной обители: белоснежные поля и тихие леса, на горе красавец храм, родная келья и – тишина монастыря, особенная тишина: благоговейная, намоленная. Мир душевных сил.

Быстро закупил всё намеченное и, вздохнув с облегчением, заторопился в обратный путь. Недалеко от обители его застигла сильная метель, и вот тут-то тревога снова проснулась, из маленького клубочка развернулась широко и привольно: что там отец Захария говорил? Не сворачивать к монастырю, ехать по трассе дальше в Никифорово?

С трудом преодолел желание ослушаться старца, свернуть к родной обители, прорваться к ней, как к убежищу, сквозь метель и вьюгу – имже образом желает елень на источники водныя. Сбавил скорость, проехал мимо – к Никифорово, достал сотовый – и телефон не заставил себя долго ждать, забасил голосом отца Савватия:

– Отец Валериан, ты где сейчас едешь? Нужно заехать в Никифорово, к автобусной остановке, там – девочка с бабушкой стоят, замерзают. Девочка нам в монастырь только что позвонила, утверждает, что украла свою бабушку, нужна помощь. Слышно ее плохо, непонятно. Разберись давай, в чем там дело!

Телефон отключился. Отец Валериан притормозил у обочины. Крепко задумался. Вот это номер! Девочка отцу Савватию только что звонила, а выходит, Виталька с утра всё это знал! Знал и каким-то чудесным образом отцу Захарии объяснил! А тот – про будущий звонок игумена Савватия, выходит, всё знал… Да уж… С нашей братией да не соскучишься! Эх, се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе!

Девочка тоже хороша – бабушку она, видите ли, украла! У кого она ее украла?! Зачем?! Дожили: бабушек воруют! Кошмар! На носу Рождество – и на тебе: езжай, отец Валериан, разбирайся с похищенными старушками и сумасшедшими девочками! Стоп – пока я тут рассуждаю, думу думаю – замерзнут на самом деле обе!

Инок быстро завел машину и сквозь пелену метели поспешил в Никифорово, где на пару минут обычно останавливался транзитный автобус из областного центра в районный.

По краям дороги замелькали занесенные снегом дома, только дымок из труб указывал на наличие здесь жизни. Пустая остановка. Отец Валериан затормозил: никого нет, ни бабушки, ни девочки! Вышел из машины – навстречу шевельнулось белое, непонятное, облепленное снегом, еще немного – и два снеговика готовы! Засуетился, стал отряхивать, сажать в машину – не поймешь, где бабушка, где девочка: две маленькие фигурки, одна меньше другой.

В машине было тепло, уютно, и фигурки отдышались на заднем сидении, откинули шали и платки и превратились в девочку-школьницу и маленькую-маленькую очень старую бабушку. Лет девяносто – не меньше. Как она вообще в путь пустилась? Старушка сидела, откинувшись головой назад, и отец Валериан испугался: не умрет ли она прямо сейчас, не доехав до монастыря? Достал термос, напоил чаем – оживились, задвигались, старушка перестала умирать и ласково назвала сынком.

Девочка серьезно представилась: Анастасия, Настя – и отец Валериан увидел, что никакая она не школьница – взрослая уже девушка, студентка, может быть. Бабушку она называла баба Нюша. Отец Валериан задумался: Нюша – это Анна, наверное? Настя сильно беспокоилась, нервничала и, пока ехали, с одобрения бабы Нюши, рассказала о том, как они оказались здесь – на заснеженной пустой остановке.

Бабушка жила в двухкомнатной квартире в центре города, а Настя с мамой в своей квартире в соседнем микрорайоне. Мама-метеоролог без конца уезжала на севера, и Настя чаще бывала у бабушки, чем дома. Жили они душа в душу, вместе сочинения писали по литературе, вместе ходили в храм, вместе елку украшали к Рождеству. Иногда садились в автобус паломнической епархиальной службы и ездили по святым местам, несколько раз побывали и в обители, где подвизался отец Валериан. Потом Настя училась в университете, а бабушка всё сдавала, слабела, но бодрилась. В общем, им было очень хорошо вместе – бабушке и Насте, и казалось, что так хорошо им будет всегда-всегда.

Внезапно всё в их жизни переменилось. В этом же городе жил сын бабушки, дядя Витя, со своей семьей. Настя и баба Нюша с ними почти не общались по причине большой занятости дяди Вити-бизнесмена и полного отсутствия желания общаться со стороны остальных членов его семьи. Да и интересы у них сильно отличались. Жена дяди в основном занималась своей внешностью, часто ездила за границу. Их дочь Регина, двоюродная сестра Насти, заходила к бабушке тоже редко. Она любила тусовки и часто меняла имидж: то называла себя эмо, поясняя, что это такая молодежная субкультура, а она как раз самая молодежь и есть, что ей – в церковь таскаться, что ли, в платке, как Настька? – носила рваную челку до кончика носа, прикрывавшую один глаз, как у пирата, и узкую футболку с надписью «Broken heart»; то открывала для себя и окружающих, что она не эмо, а гот, и как-то, заявившись в гости в черном одеянии, бледная от белой пудры, с черными от подводки глазами, с булавкой в виде летучей мыши в носу и накладными клыками, сильно испугала бабу Нюшу. Потом Регина выросла, забыла об эмо и готах, вышла замуж, родила, и молодая семья стала нуждаться в жилплощади.

Как-то Настя вернулась с занятий и обнаружила, что в квартире бабушки – большие перемены. Регина с ребенком на руках командовала расстановкой новой мебели, кровать бабушки была задвинута в дальний угол, а вещи Насти – у порога, хорошо, на улицу не вынесли. Регина пулеметной очередью застрочила:

– Ну ты же понимаешь у меня ребенок муж да и за бабушкой уход нужен тебе не до нее с твоими университетами и сессиями и квартира у тебя своя есть ты Настя одна в целой квартире а мы там впятером с родителями справедливость-то должна быть заходи в гости мы тебе всегда рады родственники близкие как-никак пока сестренка сейчас не до тебя приходи на Новый год вместе встретим Платончик улыбнись тетке Насте это твоя тетка скажи пока-пока тетя Настя!

Сначала Настю еще пускали к бабушке, а потом перестали:

– Чего ты всё ходишь инфекции разносишь у нас ребенок маленький какой храм какие священники попы на «мерседесах» что ли причастие исповедь соборование слова-то как из пыльного архива выкопала на квартиру заришься так и скажи бессовестная ты Настька одной квартиры тебе мало еще на бабкину глаз положила свой хитрый знаем мы что у тебя на уме завещание на квартиру вот что ты на самом деле хочешь!


(Окончание следует)
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #5 : 03 Января 2014, 14:29:49 »

(Окончание)


А бабушка всё старела и уже почти не вставала и очень хотела перед смертью исповедаться и причаститься – в общем, желала христианской кончины непостыдной, мирной. Но было уже понятно, что не получится у нее такой кончины: и священника не позовут, и причаститься не позволят, и отпевать не станут. И когда на Новый год Регина с мужем назвали гостей и закружились в танцах и угощениях, Настя с бабой Нюшей, собравшей последние силы, незаметно спустились по лестнице, сели в заранее заказанное такси и уехали на автовокзал, а оттуда – на снежную метельную остановку в Никифорово.

Отец Валериан слушал да только покрякивал; у него дома такая же сестренка осталась – умная, серьезная, на регента сейчас учится. И бабушку он свою любил и помнил, поминал каждый день о упокоении рабы Божией Марии – хорошая у него бабушка была, любимая. Бабуля… Морщинки милые, глаза под очками добрые, умные, руки умелые – хоть пироги стряпать, хоть печку топить, хоть корову доить – было ли что-нибудь, чего не умела бы его бабуля?!


 


Представил, как оказалась баба Нюша одна среди чужих по духу людей – сидит, старенькая, тихая, пытается Псалтирь свой потрепанный читать, а телевизор гремит, шумит. На тумбочку – бутерброд с колбасой: какой пост, бабуля, о чем ты, ешь давай, щас куриные окорочка поджарим, тебя Настя так не откармливала, как я тебя кормлю – стараюсь!

Отец Валериан домчал пассажирок до обители, там уже встречали – затопили печь в келье небольшой паломнической гостиницы, рядом с монастырем. Пришел отец Савватий, благословил остаться пожить в гостинице, походить на службы, исповедаться, причаститься. На службы баба Нюша пойти уже не смогла: видимо, последние силы ушли на побег. На следующий день отец Захария исповедал, причастил свою ровесницу, позже ее соборовали прямо в келье.

Все ждали, что теперь бабе Нюше станет лучше. Настя собиралась написать письменный отказ от бабушкиной квартиры – поможет или нет? – и увезти старушку к себе. Но баба Нюша не поправилась. Ей становилось всё хуже.

Вечером приехала Регина с мужем, настроены воинственно. Как узнали, что баба Нюша в монастыре? Да Настя сама по телефону и рассказала: а вдруг они попрощаться с бабушкой захотят? Эх, Настя-Настя… когда мы пытаемся понять мотивы людей, мы обнаруживаем только свои собственные мотивы. И если Настя и баба Нюша жили в мире, где крупными буквами значились «Честь» и «Совесть», «Жить по Заповедям», то Регина с мужем жили совсем в другой системе координат, где считались лишь с категориями: «выгодно» – «невыгодно», «безопасно» – «небезопасно».

Совсем не злодеи, нет, даже не злые – можно сказать, даже добрые люди: сначала, правда, они хотели бабу Нюшу увезти-унести-просто-отнести в машину, но, при виде мощной фигуры бывшего мастера спорта по вольной борьбе отца Валериана, который стоял недалеко от кельи, просто стоял, невозмутимо, но внушительно поглядывая на гостей, их решимость унести-просто-отнести бабу Нюшу как-то сильно поколебалась.

Зато потом, когда они поняли, что никто никакого нотариуса не приглашал, никакого завещания в Настину пользу не составлял, успокоились, и Регина даже зашла к бабушке и чмокнула ее в щеку:

– Бабуль ну как ты зачем здесь может домой ну я не понимаю бабуль я ведь не атеистка какая-нибудь у меня тоже вера есть ну там в душе в глубине души ну что вам с Настей делать в этом заброшенном месте вдали от цивилизации я не понимаю гора лес церковь ни магазинов ни телевизора ни в контакте нет это же какой-то сумасшедший дом бабуль ты ведь скоро вернешься да?

Баба Нюша вздохнула тяжело, погладила внучку по голове слабеющей рукой – это была ее родная внучка, и у Регины вдруг странно заныло сердце, оно никогда так не ныло, оно вообще особенно и не чувствовалось, а тут вдруг – почувствовалось: живое, странно затосковавшее сердце, как бы угадавшее будущие скорби и слезы, которые размягчат его по молитвам бабушки. Ведь молитвы наших бабушек – они спасают, и живят, и возрождают к жизни вечной наши очерствевшие души.

И часто люди признаются: «Я вот пришел к Богу в зрелом возрасте. Сам не знаю почему. Без каких-то видимых причин…» И если спросишь: «А у вас в семье был кто-то верующий?» Они обычно отвечают: «Да. Моя бабушка».

Они не в лике святых, наши бабушки. Чем же они могли так угодить Богу, что Он слышит их молитвы? Многие из них умерли, не дождавшись возможности растить внуков в вере. Они только верили сами. И ещё – они доверяли Богу. Мало ведь просто ходить в церковь. Нужно впустить Бога в свою жизнь, доверять Ему, уповать на Него. Они просили у Бога за своих неверующих детей и внуков. И Господь не посрамил их исповедническую веру.

И сердечко Регины затрепетало, ощутив эту силу бабушкиной молитвы и бабушкиной любви, которой любят они даже самых непутевых своих внуков.

Мне бы очень хотелось написать, как баба Нюша и Настя встретили Рождество в монастыре и как радостно им было вместе встречать праздник, но, к сожалению, до Рождества баба Нюша не дожила. Она умерла под утро, умерла так, как мечтала: после исповеди и причастия.

Духовник, игумен Савватий, во время обеденной трапезы посмотрел внимательно на насупленного и мрачного отца Валериана, позвал его к себе как бы по поводу келарских обязанностей, пояснил что-то незначительное, а потом, будто нечаянно вспомнив, сказал:

– Знаешь, отец Валериан, по-человечески нам всегда трудно смириться со смертью, ведь человек был создан, чтобы внимать глаголам Вечной Жизни… Но я сегодня всё вспоминал: несколько лет назад отец Захария, а он тогда еще в силах был, стал окормлять дом престарелых в райцентре. Помнишь, стоял там такой угрюмый, старый, огромный дом престарелых? И там множество древних-предревних, ветхих-преветхих стариков и старушек лежали и ждали своей смерти и никак ее дождаться не могли. И вот когда отец Захария начал их окормлять, соборовать, исповедовать, причащать – они стали очень быстро, один за другим умирать. Как будто только и ждали исповеди и причастия и чтобы услышать: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко!»

А директор этого дома престарелых, совершенно неверующий человек, сделался после этого преданным чадом старца… Вот так, отец Валериан… Ну, давай, иди – трудись, Бог в помощь!

На третий день бабу Нюшу, рабу Божию Анну, отпели и похоронили, по просьбе Насти, на горе рядом с монастырем.

Могилка ее оказалась недалеко от могилы Славы-чеха, который пришел когда-то в обитель, ведомый премудрым Промыслом Божиим, таким же холодным и метельным январским днем.



http://www.pravoslavie.ru/jurnal/67021.htm

Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #6 : 10 Января 2014, 09:22:10 »

Радости Надежды. Рассказ.

Ольга Рожнёва


Посвящается сёстрам Екатерине, Надежде, Людмиле, их маме Вере и сестре мамы Надежде, героям рассказа «Молитва Веры»

Ветер странствий гулял по шумному автовокзалу, наполнял душу радостной суетой, предвкушением встреч и грустью расставаний. Люди спешили — входили и выходили, наскоро пили кофе, покупали снедь в буфете, увешанном разноцветными гирляндами. В углу таинственно светилась ёлочка, и буфетчица, молодая, весёлая, круглолицая, в золотом парике из новогоднего дождика, задорно приговаривала, обслуживая покупателей: «Сэндвичи, пицца — нельзя не насладиться! С Новым годом поздравляем, нашу пиццу покупаем!»



Надежда купила чай, эту саму пиццу — небольшую, горячую, вкусно пахнущую, присела за небольшой круглый столик: до автобуса ещё минут двадцать. Откусила кусочек — действительно неплохая пицца.

Она ехала в гости к сестре и племянницам в Калугу, почти пять часов на автобусе от Москвы, собиралась встретить с родными Рождество, съездить вместе в Оптину Пустынь. Ела не спеша, отпивала небольшими глоточками горячий крепкий чай, любовалась ёлочкой, оживлёнными лицами людей вокруг, смешной буфетчицей с золотыми волосами. Синие утренние сумерки за окном таяли, занимался новый день, и на душе было мирно и спокойно.

— Этой пиццей, что ли, наслаждаться?! Эх, какая дрянь — эта ваша заливная рыба! И вместо кофе бурду какую-то наливаете!

Резкий ворчливый голос совсем не подходил к ярким огонькам, любовно украшенной ёлочке и радостной атмосфере новогоднего буфета. Надежда обернулась: за соседним столиком седой мужчина, внушительный, одетый дорого и солидно, продолжал громко возмущаться:

— Когда уже научитесь нормально готовить?! Безобразие!

Мужчина оглянулся вокруг в поисках поддержки, но посетители буфета отворачивались, всем неприятно было его недовольство. Может, кофе и недостаточно хорош, но кто бы и ждал чего другого от обычного пакетика «три в одном». Не в ресторане ведь собрались и не на домашней кухне с туркой в руках, от которой так и тянет дразнящим ароматом…

Буфетчица перестала улыбаться — расстроилась, стянула с головы золотой дождик, стала обслуживать дальше без новогодних поздравлений. Надежда почти физически почувствовала, как в праздничный мирок буфета вместе с солидным господином вплыли волны раздражения, стали расходиться кругами. Она встала и вышла на улицу, где тихо, наперекор спешке людей, падали снежинки, покрывая свежей белизной черноту дороги.

Автобус, большой и уютный, наполовину пустой, приятно пах кофе, который допивал водитель из маленькой чашки, кожаными сумками и мандаринами из соседних кресел, где возились с пакетами две девушки. Надежда достала из сумки пакетик с фруктами, устроилась у окна поудобнее — она любила дорогу, любила смотреть в окно и медленно, не спеша думать о чём-то приятном, или вспоминать что-то доброе, радостное. А воспоминаний у неё было много — за плечами долгая жизнь.

— Пять часов в этой развалюхе трястись — кошмар просто! Сумку уберите из-под ног, как я садиться должен?!

На сиденье рядом опускался тот самый солидный седой мужчина. Надежда не стала отвечать грубостью на грубость. Наоборот, отозвалась приветливо:

— Простите, сейчас уберу.

Задвинула сумку под ноги, улыбнулась попутчику, протянула пакет:

— Угощайтесь! Яблоки очень сладкие, мытые. А вот мандарины.



Мужчина посмотрел на пакет, помотал головой, отказываясь от угощенья. Помолчал, а потом уже совсем другим голосом сказал:

— Неудобно вам с сумкой под ногами сидеть. Давайте наверх её закину.

— Я вам очень благодарна, только она ведь тяжёлая…

— Ничего, не очень тяжёлая… вот… так удобнее?

— Да, я вам очень признательна! Спасибо большое! Может, всё-таки яблочко?

И попутчик взял яблоко, надкусил, и, наконец, тоже улыбнулся.

— Извините за ворчание. Может, я немного и ворчливый, но вообще — не злой. Разрешите представиться: Николай Иванович. Можно просто Николай.

Надежда посмотрела внимательно на мужчину — она обычно хорошо чувствовала людей — да, Николай был ворчливым, но волн злости от него не исходило, похоже, на самом деле незлой…

— Почти тёзки: Надежда Ивановна. Просто — Надежда. А почему вы ворчливый?

— Хм… Жизнь прожил долгую, тяжёлую — вот и раздражительный стал… Помирать скоро — а радостей никаких в жизни не было… Да, что там — вам молодым не понять, вам кажется: вся жизнь впереди!

Надежда помолчала немного. Подумала: иногда люди бывают раздражительными от одиночества. Им плохо, одиноко, и они бессознательно пытаются привлечь к себе внимание хотя бы раздражением и ворчанием… Улыбнулась и сказала:

— Да я и не молодая совсем… Молодой меня только в полумраке автобуса можно назвать.

— У женщин, как известно, о возрасте не спрашивают. А сейчас вообще трудно возраст женский определить: все моложавые, молодящиеся.

— Моложавой — это как Господь управит, а вот молодящейся — упаси Бог: зачем? У каждого возраста — свои радости. И я свой возраст не скрываю: знаете я уже в том возрасте, когда его можно не скрывать. Родилась в тридцать седьмом году — вот и считайте.

— Так мы ровесники?! Ну, тогда вы меня должны понять: что мы видели в жизни, какие радости?! Военное голодное детство, да и потом ничего хорошего не было.

— Как это не было?! В моей жизни радостей случилось много.

— Наверное, из богатой семьи? Родители — московские начальники?

— Я родилась в Татаюрте.

— Что такое Татаюрт? Кавказ? Дагестан? Так вы с Кавказа?

Автобус вздрогнул и медленно стал набирать скорость. Надежда откликнулась:

— Мои предки — терские казаки. Деды и прадеды когда-то жили в станице Александрийской. Это одна из чисто русских станиц у Каспийского моря, где веками жили терские казаки.

Мой дедушка — станичный атаман владел конным и рыболовным заводом, мельницей. Рабочие его очень любили. Когда началась гражданская война, красноармейцы утопили богатых станичников на корабле, среди них находились мои дедушка и бабушка. А мы оказались в Татаюрте. Там в те времена жили люди многих национальностей. И русских много было.

Попутчик эхом откликнулся:

— В Татаюрте…

Она задумалась, вспоминая:

— Татаюрт… Вокруг села земля — глина, на солнце она лопается кусками. Потрескавшаяся от жары глина, и как испарина выступает соль, называется такая земля — солончак. На ней почти ничего не растёт, только верблюжья колючка и кустарник-бурьян перекати-поле. Летом он зелёный, а осенью отрывается под корень и катится по земле невесомым шариком. Ни дров, ни угля, насобирают перекати-поле, а он горит как бумага. Из деревьев росли тополя, высокие как пирамиды, стволы — просто огромные.

В самом селе, где огороды поливали из канала Дзержинки, росло всё: черешня, яблони, вишни, персики, дичка-абрикос, виноград. Выращивали помидоры, огурцы, арбузы. В канале вода как в Тереке, а в Тереке — непрозрачная, чёрная — иловая.


Татаюрт
   
Искупаешься — ил в волосах, расчёска не берёт. После купания бежали к трубе, из неё текла вода артезианская, и смывали с себя грязь. Там же брали питьевую воду. Воду называли артезианской, а запах у неё — сероводородный, и была она не очень холодная, не ледяная.

Помолчала, вспоминая, и, под ровный гул мотора, почему-то продолжила:

— Мы с сестрой всегда собирали бурьян, чтобы топить печь. Я ходила босиком, и когда мне подарили старые кирзовые сапоги — это была большая радость. Ничего, что целый только правый, а левый на три пальца дырявый — зато у меня теперь были свои сапоги! Мама набила дырявый сапог сеном, и я ходила важно в сапогах… Знаете, когда мне, уже взрослой женщине, муж подарил шубу, я так не радовалась этой красивой шубе как своим дырявым сапогам! А вы говорите: какие радости…

Николай Иванович задумчиво молчал. Потом попросил:

— Пожалуйста, рассказывайте дальше — у вас дар рассказчика, вы знаете об этом? Я в таком унынии пребывал, а рядом с вами — уныние отходит потихоньку… Пожалуйста, будьте так добры, рассказывайте, а?

Надежда улыбнулась:

— Как-то пошли мы с сестрой за бурьяном, стоял мороз, и у меня пальцы левой ноги даже побелели от холода. Набрали вязанки бурьяна, идём по мосту, а мост — навесной — с одной стороны проволока, а с другой — ничего нет. Шум, ветер дует, и меня стало сносить. Бурьян — в речку, я за ним потянулась — и тоже в речку. И понесло меня по реке, понесло… Сестра вытащила — сумела, успела, не испугалась сама утонуть — вот радость-то! Пришли домой, окоченевшие, мама ругается, а я даже не чихнула — тоже радость!

Бурьяном топили печь, мама золы в мешочек насобирает, воды нагреет, в бочку нальёт, мешочек с золой бросит — купаемся по очереди — хорошо! Потом чистой водой ополоснёмся… Золой и стирали. Знаете, не хочу рассказывать так, чтобы вы думали — приукрашивает. Было всякое, вот, скажем, вши нас мучили очень, простите уж за такие подробности…

— Вши — дело знакомое… Примета военного детства…

— Ах, как эти вши нас заедали! Помню себя совсем маленькой: носки мне связали, я смотрю на свои ножки в носках, и прямо в дырочках носков — вши сидят — и кусают меня. Мама бьёт их, бьёт этих вшей, выбирает из головы и никак выбрать не может.

Отец пришёл с фронта весь больной. Его тяжело ранили — прострелили руку, ногу, лёгкое. Раненых везли на железной палубе, привезли в Туапсе, а у него открылся туберкулёз. Вернулся домой, процесс в разгаре, а лечения и питания — никакого. Мама извернётся, купит кусочек масла — и ему даст, а ему жалко самому есть, смотрит на нас — а нас четверо детишек было… Так он очень быстро и умер.

— А мой — погиб. Смертью храбрых. И рос я — безотцовщиной. Бедно жили…

— Да, жили очень бедно, найдём кукурузу — грызём, а она — в испражнениях мышиных… Ходили с братом по полям, выпадет снег, с огородов уже всё уберут, и мы ходим — в поисках съедобного. Кочан капусты снимут, а кочерыжка останется — вкусная, сладкая, чуть подмороженная. Верите: взрослой пробовала деликатесы всякие, а вкусней той кочерыжки — ничего не пробовала.

Луковку, картошину найдём — радость! Понимаете, человек быстро привыкает ко всему, и, если кормить его дорогой вкусной пищей, он перестаёт радоваться простому куску чёрного хлеба. А каким сладким может быть этот кусок! Вкуснее любых деликатесов!

В землянке жили после войны. Собирали жёлуди, возили на рынок, меняли на кукурузу. Мельница домашняя — круг такой большой — крутишь, крутишь — тяжело! Из кукурузы мука получается. Муку — на стол, воды, соли. Мама суп сварит, называется затируха.

На три часа соседи дали плуг, он тяжёлый. Брату семнадцать, мне девять. Он впряжётся, я не могу нажать на плуг — сил не хватает, меня запряжёт, лямки оденет, а я тащить не могу — сил нет. Сидим рядом — плачем.

А рядом коровы пасутся, брат доит, мне кричит: «Рот открывай!» Я рот открываю, а струйки по лицу бьют, я никак глотнуть не могу. Брат ругается. Так мы, дети, любили друг друга, дружные такие — это была настоящая радость!

Много раз Господь меня от неминуемой смерти спасал… Первый раз зерно собирали, меня на подводу посадили, а там два быка здоровых. Вот я правлю и кричу: «Цоб, Цобе! Цоб, Цобе!» Должна была их прямо гнать, а они вдруг испугались чего-то и понесли. Женщины кричат: «Прыгай, Надя, прыгай!» Я спрыгнула — и сразу подвода перевернулась. Ещё мгновение — и погибла бы.

Потом зерно принимали на машине. Едет машина рядом с комбайном, и из рукава комбайна сильной струёй зерно сыплется. Меня как-то раз чудом не засыпало — тоже Господь уберёг.

Ещё было: молотилки работали на току, мы зерно собирали, связывали в снопы и толкали в молотилку. Нужно толкать с силой, а силы у меня не хватало. И как-то пихнула я сноп, и сама стала в рукав молотилки падать как в бочку. Соседка успела отключить молотилку — и я осталась жива. Вот такая милость Божия!

А ещё у меня как-то был столбняк.

— О, это очень серьёзная болезнь. Смертельно опасная.

— Да… Я уже училась в школе, и меня отправили на уборку сена вместо мамы. Косили камыш и траву, и вот я загнала себе в ногу, в дыру сапога, острый камыш. Сильно наколола ногу, и у меня начался столбняк. Поднялась температура, меня стало всю выгибать — приступы такие, судороги — ноги сгибает к пяткам как при гимнастическом мостике.

Мама побежала за врачом. Медпункт находился недалеко, и там работали врач и медсестра. Врач — крупная высокая женщина, грубая, ходила, как мужчина, в штанах, что в то время было непривычно для жителей Татаюрта. Звали её все «Чабан». Но она, по крайней мере, была своя — привычная, понятная. Накричит, нагрубит, да назначит какое-никакое лечение. Все знали, чего от неё ожидать.

А вот медсестру недолюбливали сильнее, она была блокадницей, эвакуированной из Ленинграда — из дальних краёв. Всегда мрачная, всегда молчала, ни с кем почти не разговаривала. Воткнёт молча укол или так же молча даст таблетку. Непонятная. Может, у неё там, на почве блокады, с головой неладно стало — так люди думали. Когда люди не понимают чего-то, то иногда боятся, иногда недолюбливают…

Врач велела нести больную в медпункт. Принесли меня, я на ледяной кушетке выгнулась. Боль страшная, а сознание ясное, всё слышу. Помню всё, как будто вчера это было.

Чабан быстро меня осмотрела. Мрачно сказала:

— Классическая триада — тризм жевательных мышц, сардоническая улыбка, дисфагия в результате сокращения мышц глотки. Поражение мускулатуры, судороги. Столбняк. Лечить нечем. Тащите назад домой и больше меня не зовите, помочь не могу.

Чабан вышла, а мама встала на колени у кушетки и зарыдала:

— Доченька моя, Наденька… Надюшка моя ненаглядная! Пожалуйста, не умирай, доченька! Как я без тебя?! Без своей Надежды?! Как я без тебя жить буду?! Папа умер… Не бросай меня, доченька, пожалуйста!

Мне было очень жалко маму, но я даже не могла протянуть руку, чтобы погладить её по голове, чтобы утешить её. И ещё: мне стало очень страшно умирать. Так умирать не хотелось!

И тут раздался голос медсестры. Мы даже как-то забыли о её присутствии в кабинете, такой незаметной и всегда молчаливой она была. Медсестра сказала:

— Вам нужна сыворотка.

Я очень обрадовалась, что меня сможет излечить такое простое лекарство и кое-как пробормотала:

— Мамочка, так у соседей есть корова. Попроси же у них для меня сыворотки!

— Нет, девочка, тебе нужна не та сыворотка. Противостолбнячная сыворотка.

Мама всплеснула руками:

— Да где же её взять?

— У врача есть сыворотка. В сейфе. Мало. Для начальства или каких-то важных больных. У меня нет ключа к сейфу.

Мама снова зарыдала. Медсестра смотрела на нас внимательно, а потом сказала:

— Несите девочку домой. Я приду к вам вечером.

И она не обманула. Поздно вечером, из темноты показалась её маленькая, худенькая фигурка. Она принесла мне противостолбнячную сыворотку, выкрав ключи от сейфа у Чабана. И потом приходила, ставила мне какие-то уколы. Всё делала молча, не разговаривая с нами.

И только в последний раз, когда я уже пошла на поправку, она заговорила с нами и сказала маме:

— Ваша Надя будет жить. Пусть живёт за себя и за мою дочку. Мою звали Светочкой. Она умерла от голода. Я отдавала ей от своей пайки, а она всё равно умерла. Угасла Светочка моя. Свет моей души угас. Я не могла допустить, чтобы ваша дочка тоже умерла. Не могла. Пускай меня судят, как хотят. Я не могла этого допустить. Живи, Наденька! За себя и за Светочку!

И ушла. Её потом действительно арестовали за хищение ценного лекарства и судили. Больше я никогда в жизни её не видела. Я даже не помню, как её звали, и называли ли её по имени, или так и говорили «беженка», «эвакуированная», или просто «медсестра».

А я вот живу — за себя и за её маленькую Светочку. Две жизни.

Потом поехала в райцентр, поступила в медучилище. Мама дала юбку и кофту бязевую. Стала учиться на вечернем и работать на консервном заводе. Купила ситцевое платье, потом накопила на отрез, и знакомая сшила мне платье из штапеля. Это была такая радость! Потом на рынке купила себе пальто — воротник собачий, подкладка изодрана.



После училища устроилась работать в госпиталь, приду — повешу пальто, так, чтобы никто дыр не видел. А потом мне от госпиталя — а я хорошо работала, старалась — дали однокомнатную квартиру. А ещё позже я счастливо вышла замуж и родила свою дочку. Но это уже совсем другая, и ещё более радостная, счастливая история. А вы говорите: какие там радости?!

Николай Иванович молчал. Она посмотрела на своего попутчика и увидела, что он плачет. Смахнул слёзы тыльной стороной широкой мужской ладони и сказал медленно:

— Вы знаете, а у меня ведь тоже в жизни случалось много радостей. Как я мог забыть о них?! Сам не знаю… Я ведь раньше совсем не такой был! Я был очень добрый! Весёлый! Шутил, улыбался! Пока жена была жива, я часто песни пел. Просто так хожу — и пою… Господи, я был не такой как сейчас!

Надежда молчала. Потом легонько погладила попутчика по руке своей маленькой ладошкой:

— Я знаю. Вам просто очень одиноко. Не унывайте, не нужно… Вы ведь едете в гости?

Николай Иванович оживился:

— К дочери и внуку. Они — моё утешение. Редко видимся только. Спасибо вам, Надежда.

— За что, Николай Иванович?

— За вашу доброту. За ваш рассказ. Рассказ о радостях Надежды.

И они улыбнулись друг другу. И достали из пакета по жёлто-солнечному мандарину. А снег за окнами автобуса всё шёл и шёл, и чёрная дорога и темнеющие деревья становились белоснежными и первозданно-чистыми.


9 января 2014 года


http://www.pravoslavie.ru/jurnal/67409.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #7 : 17 Января 2014, 15:31:37 »

Самая лучшая политика. Рассказ.

Ольга Рожнёва


В политехническом колледже города Н. страсти накалялись. В повестке дня значился один-единственный пункт. Единственный, зато крайне важный, и знали о нем все 35 преподавателей, не говоря уже об администрации колледжа. В кулуарах шептались: «К нам едет ревизор!»



Ходили упорные слухи, что будут снимать директора. Директора не жалели: он о родном коллективе не радел, все дела, вплоть до дисциплинарных разборок, скидывал на заместителя по учебной работе, на педсоветах не появлялся, зато наладил связь с областным коммерческим вузом, новоявленным, одним из тех, что как грибы расплодились в поисках легкой наживы.

Вуз тут же открыл филиал в колледже, часы в котором вели за гроши сами же преподаватели колледжа по присланным убогим методичкам, неразборчиво отпечатанным, а львиную долю доходов директор клал в карман, обещая будущим выпускникам новоиспеченного «открытого университета с дистанционным обучением» за солидные денежки вузовские дипломы. Новоиспеченным университетом заинтересовалась прокуратура, а деятельностью директора – областной департамент.

В колледже давно сложился свой порядок. Коллектив был в основном женский, мужчин немного, и они занимали, как обычно, административные должности: сам директор, замы по учебной работе, воспитательной, практике, АХЧ. Ну, плюс психолог, физрук, пара преподавателей технических дисциплин да англичанин – Гергард Валентинович.

Работой дорожили, уроки вели в основном на довольно высоком уровне – старая гвардия, стажисты, те, кто не бросил любимое дело в погоне за длинным рублем. К директору, который, как английская королева, царствовал, но не правил, привыкли. Заместителя директора по учебной работе, который тянул весь воз административной и учебной работы, уважали. На заместителя по воспитательной работе, который сам почти не работал, зато и к другим не приставал, не обращали внимания – в общем, всё шло своим чередом. И теперь настроение педколлектива колебалось от тревожного к паническому: что день грядущий нам готовит?

Снимут старого директора – кого поставят? Чужака? Одного из замов? Которого? Как изменится жизнь – лучше станет или хуже?

Директор хорошо знал, что его снимут, и втайне спешно искал новое место работы. Он и без работы мог прожить пару лет, не унывая, на хапнутые деньги любителей облегченного «университетского образования».

Заместитель по учебной работе, Николай Иванович, спокойный, неторопливый, продолжал много и добросовестно работать: он любил свою работу и хорошо ее знал. На большее, похоже, не претендовал.

А вот заместитель по воспитательной работе, Юлиан Сергеевич, быстрый, чуткий к смене ветров, обаятельный, как раз претендовал. Чувствовал: наконец-то пришло его время! Куда Николаю Ивановичу до него! Может, он и умный в науках, да ведь это не главное. Главное – по жизни быть умным. А тут ему, Юле, равных нет. Коллеги шутили: «Кто нашего Юлиана проведет, тот дня не проживет!»

Юлиан Сергеевич, как говорится, вышел и ростом и лицом, спасибо матери с отцом: высокий, светловолосый, синеглазый. Нос только сплоховал: видимо, от частой привычки держать его по ветру, несколько вытянулся и казался чересчур длинным.

Жена давно ныла: «Сколько можно клоуном быть, воспитательной работой заниматься! Пора стать директором, Юлечка, давно пора! Вон у него зарплата – не чета твоей! Директорская надбавка, да особые премиальные – смотри, опять всей семьей на заграничный курорт ездили! Будут назначать директора – либо Николая Ивановича, либо тебя – вы два главных зама… Ты уж подсуетись, Юлечка, а? Пускай тебя назначат! Ну, придумай чего-нибудь! Ты ведь умный у меня!»

И Юлиан Сергеевич действовал изо всех сил: он уже сделал несколько ходов, и ходов неотразимых. Накануне приезда комиссии из департамента подпоил физрука, да так капитально, что было понятно: завтра урок физкультуры не состоится, и на первой паре радостная группа студентов будет околачиваться возле расписания. Студенты бездельничают, а преподавателя – нет! Кто отвечает?! Зам по учебной работе! Плохо работаете, уважаемый Николай Иванович! Теперь нужно было устроить опоздание на работу самого Николая Ивановича:

– Никл-Иваныч, завтра надо на комиссию по делам несовершеннолетних с утра и документы захватить кое-какие в администрации городской, а у меня жена разболелась, надо в больницу завезти на прием… Зайдите за меня, а?

– Вроде с утра комиссия должна приехать…

– Не, они завтра не приедут. Откуда знаю? Точная информация, сам слышал, при мне директору звонили.

– Хорошо, зайду.

– Да, Никл-Иваныч, благодарю, Никл-Иваныч, вы всегда выручаете!

Молчит Иваныч, только головой кивнул, никакого политеса… Эх, не тягаться ему с Юлианом Сергеевичем, нет, не тягаться – как не тягаться коню-тяжеловесу с арабским скакуном, стремительным и грациозным.

Так… Значит, к приезду комиссии зама по учебной работе нет, группа, самая большая на курсе, радостно бездельничает, физрук в запое. Если Иваныч спросит потом, почему сказал, что комиссии не будет, отвечу: перепутал. Да и какая разница, что отвечу, если я стану директором?! Могу и вообще не отвечать!

И вообще, нужно другого зама назначить… С Иванычем уже работы не будет… вот по английскому преподаватель, дружбан старый, Гергард Валентинович, – этот подойдет.

– Гера, ты рабочую программу Иванычу сдал?

– Давно.

– Ты ее попроси назад, на доработку, а когда брать будешь, да перед концом рабочего дня, то попроси несколько папок со всеми программами по специальностям: дескать, полистать, как председателю цикловой комиссии, проверить своих преподавателей.

– Да я их уже всех проверял, сам и собирал с них, ты ведь знаешь…

– Ну, чего-нибудь придумай. А потом папки – в кабинет к себе. И домой пойдешь – ключи от кабинета на вахте не оставляй, понял?

– Ну и что дальше?

– А завтра – заболеешь. Комиссия программы попросит, а они у тебя! Ну, чего молчишь? Ты хочешь, чтобы твой друг стал директором или нет? А сам хочешь замом стать или так и будешь преподавателем до конца жизни? Зарплату повыше не желаешь, нет? И кто это мне жаловался, дескать, старая тачка развалилась?! До конца жизни на своем рыдване колесить будешь?!

– Подло как-то…

– Это, Гера, называется – политика… И потом, Иваныч и сам директорства не желает. Он же свою работу любит: расписание свое, учебные планы, посещение уроков. Всю эту тягомотину, всю эту занудную тягомотину! Ему всё это – нравится! Как это может нормальному человеку нравится, я не знаю, но ему это точно нравится! Мы ему только услугу окажем, избавив от неподходящей должности! Понимаешь, у-слу-гу! Доброе дело сделаем!

– Политика… – с непонятной интонацией протянул Гера и ушел, не оборачиваясь.

«Поломается да сделает», – думал Юлиан Сергеевич.

И вот настало завтра, и всё получилось по плану, просто и легко: и физрук не явился, и студенты оглушительно смеялись во время первой пары, стоя у расписания. И некому было заменить физрука, и комиссия, проходя мимо расписания, первым делом спросила о прогульщиках, а потом об отсутствии зама по учебной работе. И Юлиан Сергеевич, встретивший гостей у порога, провожал их чинно к директору и про отсутствующего коллегу объяснил коротко:

– Опаздывает, к сожалению. Часто ли опаздывает? М-мм… Он у нас очень хороший работник, только вот, к сожалению, несколько неорганизованный.

С удовольствием отметил вытянувшиеся лица департаментских. С еще большим удовольствием наблюдал, как не мог найти папки с учебной документацией здорово опоздавший Николай Иванович и суровый Кобранов, председатель комиссии, хмуро качал головой, не принимая оправданий.

Комиссия работала весь день, а в конце дня администрацию колледжа собрали в кабинете директора, и Кобранов в полной тишине сказал:

– Департамент намерен провести кадровые перестановки в вашем колледже. Вы знаете, что вопрос о смене директора уже решен. Учитывая сложность работы заместителя директора по учебной работе, который в учебном заведении несет основную нагрузку, мы планировали оставить Николая Ивановича на его должности, а директором колледжа назначить заместителя по воспитательной работе, Юлиана Сергеевича.

Юлиан затаил дыхание. Кобранов обвел взглядом присутствующих, и у всех мелькнула мысль: «Вот уж говорящая фамилия: как глянет своими маленькими глазками, так пот прошибает». А Кобранов остановил немигающий взгляд на Юлиане Сергеевиче и ледяным голосом продолжил:

– Мы предполагали, что вы, Юлиан Сергеевич, вместе с Николаем Ивановичем составите надежный тандем и сможете вывести колледж на достойное место среди учебных заведений области. Но, к нашему большому сожалению, в работе Николая Ивановича мы нашли ряд недочетов. Ни для кого не секрет, что зам по учебной работе – главная тягловая сила любого учебного заведения, его труд – один из основных факторов успеха для подготовки конкурентоспособного, обладающего всеми профессиональными компетенциями выпускника. При хорошем заме по учебной работе и директору работается легко, был бы он порядочным и принципиальным человеком.

Департамент проанализировал ситуацию в вашем колледже и принял решение: заместителем по учебной работе станет Юлиан Сергеевич, а Николай Иванович, при такой мощной поддержке, попробует себя в роли директора. Успехов в работе!

Когда все вышли из директорской, Юлиан Сергеевич долго стоял в коридоре. Потом медленно спустился в кабинет Гергарда Валентиновича, который явился с перебинтованной рукой аккурат к занятиям на вечернем отделении. Юлиан Сергеевич помолчал, а потом сказал тоже медленно:

– Гера, это просто ерунда какая-то… Всё получилось наоборот, ровным счетом наоборот. Я не понимаю… Почему, Гера?

Гергард Валентинович улыбнулся печально и ответил:

– Знаешь, а ведь Бог шельму метит. Вот тебе, Юль, и политика. Honesty is the best policy. Английская поговорка, Юля.

Юлиан Сергеевич поднялся к себе, долго сидел, глядя в окно и ничего не видя в нем. Потом задумался: бест полиси – это лучшая политика. Что там бормотал Гера о лучшей политике? В чем лучшая политика?



Он никак не мог вспомнить перевод слова «honesty». И отчего-то стало очень важным вспомнить. Как будто если он поймет слова Геры, то поймет и всю чудовищную несправедливость того, что произошло.

В голове мелькало разное: «толерантность, креативность, коммуникабельность, дипломатичность, лабильность, гибкость» и тому подобное… Юлиан Сергеевич достал с верхней полки спрятанный за солидными папками маленький потрепанный словарь, открыл нужную страницу. Honesty в переводе значит – «честность». «Честность – лучшая политика». И кто бы мог подумать?!


http://www.pravoslavie.ru/jurnal/65732.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #8 : 30 Апреля 2014, 15:08:24 »

Кто мой ближний?

Ольга Рожнёва

     
                                                                             Посвящается моей подруге Татьяне Кипрушевой-Кан





Стучат… Так громко стучат. Кто стучит, зачем? Таня с трудом открыла глаза, выкарабкиваясь из тяжелого, беспокойного сна.

Стучали в дверь:

– Вставайте! Вставайте, выходите!

Таня подвинула Надюшку, которая перебралась к ней ночью на постель, взяла со стола сотовый: половина второго.

– Одевайтесь, берите документы, деньги, ценные вещи, выходите: вода поднимается!

Люди, разбудившие ее, пошли дальше, слышно было, как они стучали в соседские двери.

Таня встряхнула головой, прогоняя сон. Сон не желал уходить – может, этот стук в дверь ей просто приснился?

А начиналось всё так хорошо! Они долго ехали на поезде. По дороге, когда дочка спала, Таня открывала любимого Паустовского, «Черное море», и читала медленно: «Над голым хребтом показываются белые клочья облаков. Они похожи на рваную вату. Облака переваливают через хребет и падают к морю, но никогда до него не доходят. На половине горного склона они растворяются в воздухе.

Первые порывы ветра бьют по палубам кораблей. В море взвиваются смерчи. Ветер быстро набирает полную силу, и через два-три часа жестокий ураган уже хлещет с гор на бухту и город. Он подымает воду в заливе и несет ее ливнями на дома. Море клокочет, как бы пытаясь взорваться».

Прочитав страницу, Таня откладывала книгу, смотрела на спящую дочку, следила за солнечным зайчиком, пляшущим по теплому боку вагона, вздыхала с облегчением: как хорошо, что они едут на море в августе – никаких ураганов!

Турбаза, море, солнце. Их с Надюшкой поселили в корпус с названием «Ореховая роща». Это потому, что рядом с корпусом была тенистая аллея из ореховых деревьев, фундук рос прямо над головой, падал на землю. В тени деревьев на улице – стол, вокруг цветы – розы. За столом потом ели сладкие, сахарные арбузы. Комната в домике тоже уютная, вешалка на двери в форме скрипичного ключа – такой сказочный домик, в окна которого стучались ветки ореховых деревьев.

В родной Воркуте такого не увидишь! И море – совсем рядом. Вода красивая, чистая, голубая, под вечер синяя. Воздух свежий, морской, иногда – розовый. А еще они ездили в дендрарий, гуляли у водопадов! Ели от души фрукты. Подкармливали ласковую серую кошку со смешными котятами, прозвали ее Муськой. Котята были слишком малы и прозвищ получить не успели.

В столовой соседями оказались бойкая рыжая разведенка Света с пятилетней дочкой Дашей, высокий крупный мужчина с таким же крупным сыном лет семнадцати – серьезные, вежливые. Немного портили впечатление от отдыха два молодых человека, которых Таня про себя называла «горячие кавказские парни». Они говорили с легким, почти незаметным акцентом, и совершенно нельзя было определить их национальность: грузины, дагестанцы, осетины? Чужаки. Непонятные чужаки.

Крепкие, шумные, они сразу же начали улыбаться Тане и Светке, подмигивать, угощать детей шоколадом. Таня знала, что знакомиться с ними нельзя: и мама дома предупреждала не связываться с лицами «кавказской национальности», и сама знала, что лучше держаться от них подальше.

Светка одному из них, помоложе, сказала что-то резкое, и они ей больше не улыбались, а Таня не умела грубить и так и терпела все эти улыбки и комплименты, и даже сладости, незаметно оказывавшиеся у Надюшки в руках. Дальше комплиментов, правда, дело, слава Богу, не шло, и Таня постепенно успокоилась – что делать, видно, у них такой стиль общения…

Ей было приятно общаться с высоким мужчиной, Владимиром Ивановичем, и его сыном Савелием, отвечать на их неторопливые реплики о погоде, о местных достопримечательностях. Владимир Иванович был свой, понятный, можно сказать, родной. И всё, что он говорил, тоже было понятно и близко: что купил, какие сувениры, что здесь дорого, а что дешевле, чем в их северных краях.

В дверь снова постучали:

– Быстрее! Собирайтесь, выходите!

Таня опомнилась, глянула на соседнюю койку: там спала Даша. Светка уже несколько раз по вечерам отпрашивалась у Тани на танцы, просила присмотреть за своей дочкой. Даша у нее была крупной, толстенькой и спокойной, спала очень крепко, беспокойств не доставляла, а трехлетняя Надюшка всё равно часто перебиралась спать к маме и уютно сопела рядом…

Ну вот… Разбудили, испугали… Ну, вода поднимается – и что? Земля вся сухая, вода просто уйдет в землю, и ничего не будет. Так сказал таксист днем, когда они с Надюшкой ездили на экскурсию. Он показал на столб в море: смерч – и усмехнулся:

– Ваша турбаза ведь «Торнадо» называется? Вот вам и торнадо. Где вы еще такое увидите? Смотрите и любуйтесь!

– А это не опасно?

– Чего тут опасного?! Всю жизнь тут живем!

Таня повторила сама себе тихонько: «Чего тут опасного?!», оделась, приготовила одежду Надюшке, Даше. Взяла расческу, причесалась, закрепила заколкой густые каштановые волосы, которые так и норовили рассыпаться тяжелыми прядями. Подумала: что взять? Собрала в сумку документы, деньги, сотовый. Взять фотоаппарат или нет? А чемодан? А подарки? Она купила много подарков: маме, подруге. Сувениры. Купила очень вкусное кизиловое варенье, дешевые яблоки, помидоры, продукты в дорогу: двухнедельный отпуск у моря уже приближался к концу.

В дверь постучали в третий раз:

– Что же вы не выходите?! Скорее! Рынок на том берегу уже смыло!

Голос был очень тревожный, и Таня вдруг почувствовала страх. Он подступил мгновенно, пошел снизу и окатил всю – до самой макушки. Стало холодно ногам, глянула вниз и ахнула: на полу появилась вода – она заливала грязными языками пол и неприятно лизала босые ступни. Руки стали мгновенно ледяными, мелко задрожали. О чем это она – какие помидоры, какое варенье?!

Таня стала будить детей. Надюшка проснулась сразу, села на кровати, послушно подавала ручки и ножки для одежды, и с ней Таня справилась быстро. Но на полу вода была уже по щиколотки, и Надюшка наотрез отказывалась идти сама. Даша никак не хотела просыпаться, а когда Таня все-таки разбудила ее, заревела басом, обхватила шею, мешая одевать ее. Когда Таня наконец справилась с детьми и вышла на улицу, вода поднялась еще немного и была уже выше щиколоток – холодная, грязная, обвивала ноги, мешала идти.

Таня стояла у забора и никак не могла понять: что делать дальше? Куда нужно идти? Вот глупая, почему она так долго раздумывала, собиралась?! Но ведь никто не предупреждал, никто не говорил об опасности!

Идти, честно говоря, она особо и не могла: испуганная Надюшка не желала слезать с рук, обвила ручонками шею, мешала смотреть, даже дышать стало тяжело, а Даша мертвой хваткой вцепилась в правую ногу, не давая двинуться с места. Таня попыталась поднять на руки и Дашу, но не смогла: девочка была очень тяжелой, и нести двух детей на руках сил явно не хватало.

Никто ничего не объявлял, никуда не звал, мимо в темноте в разные стороны двигались люди, громко кричали что-то друг другу, шумела вода, дул сильный ветер, заглушая их крики. Все эти люди были заняты собой и проходили мимо, никто не обращал внимания на Таню с детьми. Никому не было до них никакого дела, совсем никакого… Они стояли у забора, и Таня думала с отчаянием: «Зачем, зачем она взяла путевки в этот злосчастный “Торнадо” с таким говорящим названием?! Почему решила продлить путевку на два дня? Продлять не хотели, а она так настаивала… Если бы уехала на два дня раньше, ничего бы не случилось… Вот и не верь после этого знакам и предупреждениям, посылаемым свыше!»

Вдруг Таня увидела Владимира Ивановича с сыном и приободрилась, замахала свободной рукой, пытаясь привлечь внимание знакомого, да что там, почти друга – земляка. Владимир Иванович шагал по разливающейся воде тяжело, в руках большой кожаный чемодан и такая же большая сумка, под мышкой большой пакет, Савелий тоже нес сумки. Проходя мимо, Владимир Иванович что-то прокричал, из-за шума воды Таня ничего не услышала. Он крикнул еще:

– Догоняйте! Сумки тяжелые, а то б помогли!

Таня смотрела в спину уходящих мужчин и чувствовала, как потихоньку закапали слезы – еще немного, и она зарыдает в голос, как Даша, вцепившаяся в юбку.

Внезапно кто-то тронул ее за плечо, почти в ухо сказали:

– Нужно подниматься на гору, в столовую на горе.

Таня обернулась: «горячий кавказский парень». Она растерялась, пытаясь сообразить, можно ли довериться ему. А он, казалось, понял ее сомнения и прокричал сквозь шум ветра и воды:

– Сестра, не бойся, нужно идти, пойдем!

Это ласковое «сестра» оборвало что-то внутри, натянутое как струна, и она заплакала. Парень оторвал Дашу от Таниной юбки, легко поднял, потянул свободной рукой Таню, повел за собой.

А мутная вода ревела, набирая силу, идти было всё труднее, и если бы не эта крепкая рука, она не смогла бы удержать равновесия. Пахло тиной, грязью, сыростью, глиной – этот запах наводнения потом долго стоял в носу, заставляя передергиваться от отвращения, отбивая аппетит.

Они почти поднялись на гору, когда сбоку подбежала Светка, напуганная, растрепанная, зареванная. На горе, в столовой сидели до утра, с террасы было видно, как стремительно прибывала вода, перемахивала через трехметровый забор, быстро скрывала фонтан, клумбу, деревья. Машины под навесом швыряло из стороны в сторону, они бились, уходили под воду. Потом уже ничего не видно.

Владимир Иванович с сыном сидели в столовой в окружении сумок и чемоданов. Увидев Таню, приветственно помахали руками. Людей было много, кто-то с вещами, кто-то в футболке и шортах, кто-то полураздетый: как спали в кроватях, так и выскочили.

Вахтанг, спаситель Тани, и его друг Дато, как оказалось, обошли все домики турбазы: будили спящих, помогали подняться в гору. Они прочесывали территорию базы до последнего, чтобы никого не забыть. Именно они, как выяснилось, и разбудили Таню.

Вахтанг откуда-то принес одеяло, потом бутылку минеральной воды. Таня спросила:

– А вы? Вы пить не хотите?

– Нет, спасибо, пейте, дайте детям.

– Устали? Я хотела сказать, хотела поблагодарить…

Он удивился:

– За что благодарить? Я мужчина, делал то, что положено мужчине.

Дети, хоть и были испуганы, однако быстро уснули на одеяле; Таня думала, что не сможет сомкнуть глаз, но тоже отключилась, как будто щелкнул телесный предохранитель, оберегая потрясенную душу.

Последнее, что увидела, засыпая: Дато принес серую кошку Муську и трех котят, мокрых, пищащих, тут же пристроившихся к мокрому боку матери. Таня хотела сказать: «А котят было четверо…», но не успела – уснула.

Наутро вода ушла, и они спустились к домикам, но домиков больше не было: наводнение смыло их. Вокруг чавкала жидкая грязь, неприятно пахло тиной, сыростью и глиной, и люди надевали на ноги полиэтиленовые пакеты, искали вещи. Таня не нашла ничего, смогла узнать только плавающую в воде дверь своего номера с вешалкой в форме скрипичного ключа.

До отъезда предстояло жить в гостинице, на походных условиях – без водопровода, без горячего обеда. Слава Богу – живы, здоровы, и дети вроде бы не очень испугались.

Заметила маленькое серое тельце утонувшего котенка, который так и не успел получить прозвище, услышала по радио новости: погибших в наводнении – четыре человека. Про Вахтанга и Дато Светка разузнала: врачи, родом из Грузии.

Таня искала Вахтанга, хотела еще раз поблагодарить, но его нигде не было. Увидела Дато и радостно закричала:

– Дато, здравствуйте, как вы?

Дато улыбнулся:

– Спасибо, всё в порядке. Я-то с барсеткой ходил – деньги, документы остались. А вот Вахтанг – без всего: ни денег, ни водительских прав – ничего! Рубашка и шорты! Ладно, паспорт его у меня, с моими документами вместе. Вон – идет. Вахтанг, брат, нашел что-нибудь?

Подошел Вахтанг, тоже улыбнулся:

– Нет, ничего. Здравствуйте, Таня.

Таня очень расстроилась:

– Как же так?! Вы всех спасали, а сами… Послушайте… – она стала рыться в сумочке в поисках кошелька.

Вахтанг нахмурился:

– Зачем обижаешь, Таня?! Деньги – это… это просто – деньги! Как нам Господь заповедал? Не собирайте себе сокровищ на земле… Слава Богу, все живы-здоровы! Вон Дато даже кота спас!

– Не кота, а кошку с котятами! – возразил весело Дато.

И они рассмеялись все трое и пошли вместе в гостиницу. Светило солнце, и только грязная вода под ногами напоминала о прошедшем наводнении.



30 апреля 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/put/70314.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #9 : 27 Мая 2014, 16:12:55 »

Прожить жизнь набело

Ольга Рожнёва



Двери автобуса закрылись прямо перед носом. Евгения забарабанила кулаками в закрытую дверь с таким ожесточением, как будто это был последний автобус, Ноев ковчег, готовый отплыть от последнего островка суши.





Двери открылись.

– Девушка, вы что – на свидание опаздываете? – улыбнулся парень у выхода.

И она зачем-то виновато объяснила:

– Мне в больницу. К бабушке. Срочно!

Парень перестал улыбаться, сочувственно кивнул головой, а она уже забыла о нём, села на свободное место к окну – ехать нужно было далеко, через полгорода.

Да, бабушка позвонила и сказала: «Пожалуйста, приезжай побыстрее…» И её голос, всегда такой уверенный, такой командирский, звучал совсем иначе – как голос маленькой девочки, испуганной маленькой девочки.

Только вчера Женя сидела в просторной и светлой палате, выкладывала на новёхонькую красивую тумбочку сок, фрукты, куриные котлетки, – всё, что обычно носят в больницу. Бабушка морщилась: внучка никогда не умела готовить так, как она сама. Такие ароматные пироги, наваристый борщ, сочное жаркое, нежные, во рту тающие котлеты, как у Натальи Изотовны, – пальчики оближешь, – вполне могли бы украсить стол самого изысканного гурмана.

Женя как-то сказала про бабушкину кухню словами из книги: «Баба, ты готовишь котлеты с таким искусством, как будто им предстоит долгая и счастливая жизнь!» И все согласились – сущая правда!

Всё, что ни делала бабушка, было самым лучшим! Она сама – всегда самая красивая, самая видная, умеющая из ничего сотворить королевский наряд. Невысокая ростом, пухленькая, русоволосая, боевая, быстрая – первая на работе и запевала за столом. Бригадир, чья фотография не сходила с доски почёта.

Умела вести хозяйство, экономить, у неё всегда и на всё хватало денег. Умела белить и шпаклевать, красить, вбивать гвозди, вкручивать лампочки, чинить и ремонтировать. В квартире всегда идеальная чистота. На стирку уходил весь день: всё кипятилось, отбеливалось, крахмалилось, подсинивалось, гладилось ещё влажным. Да, стирка была кошмаром из Жениного детства – она не могла выдержать ни темпа, ни нагрузки бабули.

При этом бабушка – совсем не зануда! Прочитала огромное количество книг, собрала чудесную библиотеку: классики, энциклопедии, современная литература. На всё имела свой взгляд, своё мнение, отличалась редкой рассудительностью, ясной логикой, сильным и критическим умом.

Умела анализировать происходящее, разбиралась в политике, могла при случае дать умный и трезвый комментарий, так что не знающий её биографию человек в жизни не догадался бы про образование длиной ровно в три класса.

Сила характера бабушки чувствовалась всеми окружающими, её уважали, слушались, спрашивали совета. Случись Жене давать характеристику собственной бабушке, она, пожалуй, назвала бы два качества: жизнелюбие и энергия. Да, пожалуй, так…

Даже в восемьдесят два года бабуля сохранила эти качества. Женя как-то сказала:

– Баба, мне бы дожить до твоих лет и иметь такую энергию и жизнелюбие, как у тебя!

На что бабушка не замедлила с ответом, припечатала с улыбкой:

– Доча, да тебе бы в твои двадцать иметь такую энергию, как у меня!

Дед не употреблял слова «энергия и жизнелюбие», он часто говорил о жене просто: «Хваткая у меня Наташа, эх, и хваткая! Хватучая!» Так и повелось в родне: хваткая да хваткая. Вроде ласкового прозвища.

Бабуля и вчера, после тяжёлой операции, а ей ампутировали ногу, держалась бодро, шутила, бросалась косточками от вишни, беззлобно ругала врача, что ногу высоко отрезал.

Вот такая у неё бабушка! А теперь она позвонила и испуганным голосом маленькой девочки просила срочно приехать. Женя нетерпеливо заёрзала на кожаном сиденье: как далеко ещё ехать! Что же случилось с бабой?



Забайкалье
   

Родилась её бабушка в Забайкальской деревне Черемхово Читинской области. Двадцатые годы (старинное китайское пожелание врагу – чтоб тебе жить в эпоху перемен!) – страшные годы… Раскулачили бабушкину зажиточную семью, многие родные сгинули в лихолетье.

Бабуля росла единственной девочкой в большой семье: шесть сыновей и девчонка-сорванец. Как жили в забайкальской деревне – понятно, наверное, всем: постельного белья – и того не было, спали на зимней одежде.

Маленькую Наташу учили шить бельё и печь хлеб, а она уверенно заявляла:

– А я буду в городе жить и торт есть!

Всё сбылось… И жила в городе, и торт ела…

А в детстве – нищета деревенская, а рядом богатый-богатый край… Контрастом: вода и камень, стихи и проза, лёд и пламень – не так различны меж собой…

Забайкалье – почти как Зазеркалье, для большинства россиян страна далёкая, неизведанная, почти сказочная… Горные хребты забайкальцы называют сопками, а межгорные долины – падями. Сопки укутаны сиреневым багульником, на склонах и вершинах – кедры и дикие розовые абрикосы. Тайга, на опушках которой растут особенные забайкальские берёзы с тёмной берестой.

Кто раз здесь побывал – не забудет никогда: ягодные пади и душистое разнотравье степей, чистые родники и горячие минеральные ключи.

Может, и характер бабушкин сложился таким же ярким, сильным, многоцветным, как Забайкальская природа?

Когда-то Женя любила красивые строки:

  Забайкалье — это за Байкалом,
  Это там, где сопки и тайга.
  Это там, где снег по перевалам,
  Где зимой беснуется пурга.

  Здесь весна багулом красит сопки,
  В синем небе дымкой облака,
  А в тайге чуть видимые тропки
  Приведут к хрустальным родникам.


До Байкала – проза, за Байкалом – поэзия, – Чеховские слова…

Антон Павлович, проезжая через Забайкалье, в путевых заметках писал: «В Забайкалье я находил всё, что хотел: и Кавказ, и долину Псла, и Звенигородский уезд, и Дон. Днем скачешь по Кавказу, ночью по Донской степи, а утром очнёшься от дремоты, глядь — уж Полтавская губерния — и так всю тысячу верст. Забайкалье великолепно. Это смесь Швейцарии, Дона и Финляндии. Вообще говоря, от Байкала начинается Сибирская поэзия, до Байкала же была проза».

Поэзия… Бабушка не была романтиком, она была махровым материалистом. Убеждённой коммунисткой… Светлое будущее наступит – мы его построим! Кто был ничем – тот станет всем! И никакой религии…

Никакой религии… Вспомнила! Вчера в палате спросила:

– Баба, а ты крещёная?

– Конечно!

– А верующая?

– Так мы все неверующие… Коммунисты… Так и жизнь прожили…

– Баба, тебе нужно исповедаться и причаститься!

– Зачем?

– Чтобы в рай попасть!

– Да есть ли он этот рай вообще?!

– Есть, баба! Есть рай!

– Да… У нас с тобой прямо как в романе: «Иван, а бессмертие есть, ну, там какое-нибудь, ну хоть маленькое, малюсенькое? – Нет и бессмертия. – Никакого? – Никакого. – Алешка, есть бессмертие? – Есть. – А Бог и бессмертие? – И Бог и бессмертие. В Боге и бессмертие».

– Бабуль, ты меня поражаешь просто! Так вот запросто – наизусть! Это из «Идиота»?

– Доча, что ж ты «Братьев Карамазовых» от «Идиота» отличить не можешь?!

Бабушка замолчала. Молчала долго. А потом вдруг вздохнула тяжело и сказала с болью:

– Как это страшно! Как же страшно!

– Что страшно?

– Я жила без Бога – и если рай есть – то как же это страшно!

Потом зашёл врач, и Женя совсем забыла о разговоре. А сейчас вспомнила… Не с этим ли разговором связан неожиданный детский робкий голос бабули по телефону? Ведь она сказала: «Как же это страшно!»





Женя помнила все рассказы бабушки о её жизни – и страшного там ничего не было. Трудности были, а ещё много весёлых случаев, семейных баек, о которых вспоминали за праздничным столом.

В войну юная Наташа работала в Чите токарем на заводе, за станком. Точила снаряды. Ей, маленькой ростом, подставляли ящик, чтобы дотянулась.

После работы на танцах познакомилась с дедом, кадровым офицером восточного фронта. Когда решили пожениться, дед повёл её в отдел кадров: увольняться и ехать с ним в гарнизон в Бурятию. Купил будущей супруге конфеты «Дунькина радость». Остался ждать внизу, а Наташа поднялась к кадровикам писать заявление.

Ждёт-пождёт – нет Наташи. Поднялся сам по лестнице – невеста ест «Дунькину радость» и по перилам катается. Развлекается, в общем, по полной программе. Парк культуры и отдыха.

А когда привёз молодую жену в гарнизон, уходя на работу, попросил поджарить макароны из пайка. Наташа эти макароны видела первый раз в жизни, отварить не догадалась – так и положила весь пакет на сковородку.

Но училась хитростям ведения хозяйства быстро. Уехал муж в командировку из комнаты в бараке – страшной, облезлой, грязной. Приезжает назад – Наташа беременная, на оставленные гроши купила извёстку, глину, шпаклёвку, замазку, ситец. Ремонт сделала, занавески сшила – комнату не узнать: чистота и красота!

Часто вспоминала бабуля забавный случай, когда сыновья Саша и Юра, бойкие малыши, все в маму, пошли гулять – и на пекарню по соседству забрели. Там мальчишек приветили и угостили большой булкой хлеба. Идут они по гарнизону, важные такие, навстречу командир полка:

– Это что у вас такое?

Юра и Саша – не жадные, протянули булку командиру:

– На, кусай!

Весь гарнизон смеялся.

А немного позже весь гарнизон искал пропавшего Юру. А он маленький был толстенький, щёчки пухлые, похож на бурята. Его буряты и украли. Обыскали все юрты, наконец, в одной нашли.

Сидит Юра в синем халате – дэгэле, с длинным, расширяющемся книзу подолом, поверх халата пояс, на голове бурятская шапочка конической формы, мехом отороченная, – хасабшатай малгай.

Сидит довольный и за обе щёки уплетает позы, это что-то типа наших больших пельменей: фарш из баранины, смешанный с внутренним жиром и всё это в тесте. Рядом пиала стоит – чай с молоком, солью и маслом. Щёчки толстые, глазки жмурит – настоящий бурятский малыш…

– Как же ты не плакал?

– Я знал, что вы меня найдёте!

Вот так они и жили – мотались всей семьёй по гарнизонам. Когда дедушку демобилизовали – осели в Чите. Навалились болезни. Шесть лет бабушка ухаживала за парализованным дедом.

У самой началась астма, дали инвалидность, чудовищные дозы гормонов. От гормонов – трофические язвы на ногах, сосуды сужены, кровоток нарушен. Поражения тканей такие страшные, что пальчики на ногах самоампутировались – зрелище не для слабонервных…

Никогда не жаловалась, терпела боли мужественно – стойкий оловянный солдатик. И вот сейчас – началась гангрена, сделали операцию, ампутировали ногу до колена. Как-то перенесёт бабуля эту операцию в её восемьдесят два? Хирург беспокоился: выдержит ли сердце, не подведёт ли в послеоперационный период?

– Городская клиническая больница! Следующая – конечная!

Женя вылетела из автобуса, взлетела на третий этаж – хирургическое отделение, палата номер три.

– Баба, как ты, как чувствуешь себя?

– Иди сюда… Сядь поближе… Ещё ближе… Знаешь, доча, сегодня кто-то сидел рядом со мной на кровати.

– Врач? Медсестра? Ты спала, баба?

– Нет! Это был не человек. Может, ангел? Кто-то очень-очень добрый… Я ясно чувствовала и даже видела, как бы боковым зрением, – сидит кто-то рядом со мной на кровати и печалится обо мне, плачет обо мне.

– Бабуля, ты у нас такая материалистка – и вдруг ангел?!

– Он печалился обо мне…

Женя вышла из палаты растерянная. Что делать? Кажется, её бабушка перестала быть махровой материалисткой. Ей стал открываться духовный мир? Женя думала весь вечер, и, засыпая, решила: утром она привезёт к бабушке священника. Может, пришло время, и бабуля не откажется исповедаться, покаяться. Может, она даже не откажется причаститься?

Как там сказал известный персонаж: «Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!»

Слава Богу, у бабушки есть время…

Женя верила в Бога, но, как это принято говорить, в душе. Она не ходила в церковь – её не учили этому ни бабушка, ни мама. Иногда размышляла: ведь если начать жить церковной жизнью, наверное, нужно быть готовой не грешить?

Жить, так сказать, набело? А получались черновики одни… То одну страницу хотелось переписать, то другую вырвать из памяти… Вся жизнь – сплошной черновик… Может, она чего-то не понимает? Или понимает неправильно? Эх, прожить бы жизнь набело – так, чтобы не ошибаться!

Ладно, она начнёт с бабушки – привезёт к ней священника.

Женя включила чайник, сделала аппетитный бутерброд, но позавтракать не успела – зазвонил телефон. Звонил хирург, Иван Тимофеевич, лечащий врач бабули.

– Евгения Александровна? Простите за ранний звонок и примите наши соболезнования. Ваша бабушка, Наталья Изотовна, скончалась в шесть часов утра.


27 мая 2014 года



Источник: http://www.pravoslavie.ru/jurnal/71013.htm
© Православие.Ru
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #10 : 05 Июня 2014, 15:58:39 »

В чужом городе

Рассказ


Ольга Рожнёва


С высоты 180 метров вращающегося ресторана «Топ-180» со стеклянными стенами открывался прекрасный обзор на Дюссельдорф. Поужинать в ресторане Башни Рейна стоило недешево.



     

Путеводитель, изученный заранее, не врал, зазывая: не являясь шумным мегаполисом, находясь в самом центре Европы, Дюссельдорф с его 800-летней историей, действительно, прекрасно подходил для приятного проживания, творчества, деловых встреч, бизнес-контактов.

А вот интересно: сегодняшняя встреча – к какому разряду ее отнести? Точно не деловая и не бизнес-контакт… И вообще непонятно, для чего она эту встречу задумала… Зачем она сидит здесь, в чужом городе, за столиком одна-одинешенька? Приглашенный явно не торопится…

Елена жила в Дюссельдорфе уже пару дней, нашла время пройти по Королевской аллее, где туристы не успевали открывать и закрывать кошельки в дорогих галереях и бутиках, приобщаясь к миру высокой моды. Совершила променад вдоль Рейна по знаменитой набережной Никлауса Фричи. Побывала в музеях.

Дюссельдорф поражал сочетанием старины и футуристических сооружений с алюминиевыми фасадами, застывших в задумчивых наклонах. Этот старинный город жил своей странной таинственной жизнью и не собирался открывать душу чужакам.

Город шептал в вечерних сумерках: ты не знаешь меня и никогда не узнаешь так, как тот, кто здесь родился.

А она, Елена? Готова открыть душу незнакомцу?

Кажется, она нервничала, что для нее совсем нехарактерно: целеустремленная, сильная, всегда в самом водовороте людей и событий. Любила стихи:

   Во всем мне хочется дойти
   До самой сути.
   В работе, в поисках пути,
   В сердечной смуте.

   До сущности протекших дней,
   До их причины,
   До оснований, до корней,
   До сердцевины.

   Всё время схватывая нить
   Судеб, событий,
   Жить, думать, чувствовать, любить,
   Свершать открытья.

Романтик в ней абсолютно органично сочетался с деловым человеком, лидером, умевшим вести дела и зарабатывать деньги, – так считали друзья. Деньгами делилась без сожаления – со всеми нуждающимися, кто встречался на жизненном пути: помогала монастырям и приходским священникам, просто многодетным семьям.

Благодарили за душевную щедрость, а она смущалась – хотелось, чтобы, как в Евангелии: чтобы левая рука не знала, что делает правая. Не всегда получалось, к сожалению.

Старый приходской батюшка, благодаря за помощь храму, сказал ей как-то: «Бог благословляет щедротами и милостью того, кто щедр и милостив сам». И действительно: чем больше помогала людям, тем больше Господь посылал.

И за этот вечер в ресторане Лена расплатится сама. Она ни в чем не нуждается. Было бы просто ужасно, если бы он подумал: ей что-то от него нужно. Ей от него ничего не нужно! Она сама может заботиться о себе и о других. Она сильная.

Лена достала из сумочки зеркальце. Как это раньше барышни щебетали: простите, я отлучусь, мне нужно припудрить носик?

Руки чуть дрожали – этого только не хватало. Лицо в зеркальце было бледным: плохо спала ночью. А так – всё в порядке: светлые волосы волнистыми прядями красиво обрамляли правильный овал, вокруг больших серых глаз – ни одной морщинки. Ей никто не давал ее настоящего возраста – сорока с хвостиком.

А сегодня вечером ей хотелось хорошо выглядеть.

Лена напряглась, подавила желание быстро вскочить с места, медленно привстала. К столику неторопливо шел высокий светловолосый мужчина. И по тому, как он шел, сразу было видно, какой он весь солидный и уверенный в себе, и его светло-серый элегантный костюм явно принадлежал к брендовым коллекциям, скажем, от Forremann, Van Сliff.

А когда он поклонился, улыбнувшись, и посмотрел на нее такими знакомыми – ее собственными – серыми глазами, она поразилась: как молодо он выглядит. Но она-то хорошо знала, что этому элегантному мужчине за шестьдесят.

Ведь это был ее отец.





В течение часа ресторан Башни Рейна полностью поворачивался вокруг своей оси, давая возможность, не вставая с места, познакомиться с видами Дюссельдорфа со всех сторон. Но город уже загорался огнями ночной панорамы, и видно теперь было только огни, а сам Дюссельдорф спрятался в ночи и стал еще таинственнее.

За множеством неоновых ламп и рекламных вывесок мог прятаться неказистый бар, а за одним тусклым фонарем – огромная библиотека с тысячами фолиантов. Ночные города похожи на людей.

А Елена за короткий вечер хотела узнать, какой он, ее отец, и почему он бросил ее, и почему никогда в жизни не интересовался своей родной дочерью.

Но разве знакомство с видами Дюссельдорфа с высоты 180 метров телекоммуникационной башни могло сделать этот старинный, полный тайн город – родным?

– Вот какая у меня красавица дочь! Ну, здравствуй, Елена Прекрасная!

– Здравствуйте…

Как ей обращаться к нему? Она не может говорить ему «отец» или «папа» – у нее есть папа: Петрович. Он женился на маме, когда Лена ходила в детский сад. И она не помнит жизни без Петровича – он был в ее жизни всегда…

– Здравствуйте, Игорь Германович! Рада знакомству.

– Я тоже очень рад, что ты выбрала время и приехала в этот чудесный город! Рад, что нашла сайт моей творческой мастерской и написала письмо! Я был восхищен твоей деликатностью, но сразу понял, что ты моя дочь!

Как тебе Дюссельдорф? «Маленький Париж» – так называл его Наполеон. Хочешь сходить со мной в музеи Гёте и Гейне? У Гёте можно увидеть фарфор с видами Веймара, картины, письма, рукописи, ноты. А в музее Гейне хранится большое количество оригинальных документов и посмертная маска поэта. Ты к поэзии как относишься?

   Горные вершины
   Спят во тьме ночной;
   Тихие долины
   Полны свежей мглой;

   Не пылит дорога,
   Не дрожат листы…
   Подожди немного,–
   Отдохнешь и ты…


Да? Я вот тоже люблю… старый романтик… Здесь также есть прекрасное художественное собрание земли Северный Рейн–Вестфалия – по-немецки: Kunstsammlung Nordrhein-Westfalen. Кстати, ты говоришь на немецком? А на английском? Молодец!

Здесь много чудесного… Именно поэтому я живу в этом городе подолгу. Полгода в Питере, полгода здесь. У меня тут свое дело, творческая мастерская, небольшой домик… Я ведь человек творческий…

Так вот, Kunstsammlung Nordrhein-Westfalen включает в себя два музея: «K20» и «K21»… Можно посмотреть экспозицию произведений искусства XX века – классический модерн, фовизм, экспрессионизм и метафизическая живопись. Тебе нравятся экспрессионисты?

– А вы помните мою маму?

– Да, конечно, прекрасно помню! Она оставила в моей жизни незабываемый след: очаровательная, обаятельная девушка! Утонченная… А улыбка! Она целый год была моей музой… Про тебя? Да, знал. Но ты должна понять: я человек творческий, я не мог обременять себя семьей. Понимаешь, есть люди, не созданные для семейной упряжки, – вот я такой… В моей жизни было много женщин, я всегда любил и ценил их! А они любили меня… Любовь – прекрасное чувство, оно рождает вдохновение! А вдохновение – это штука тонкая… Так вот, об экспрессионистах…

Лена слушала и кивала головой, а сама думала: «Еще это прекрасное чувство рождает детей. Но с детьми, наверное, не до вдохновения…»

Ее папа Петрович работал литературным редактором. Он и сам писал статьи и книги, но маленькая Ленка не мешала его вдохновению: он забирал ее из садика, играл, позже делал с ней уроки, проверял сочинения.

Папа не был таким высоким и элегантным, как Игорь Германович, никогда не носил таких дорогих брендовых костюмов и не жил за границей. Невысокого роста, в очках, ее Петрович не называл себя творческим человеком, не созданным для семейной упряжки. Он не любил многих женщин – он всю жизнь любил одну-единственную: ее маму.

И Лену любил. Он любил ее не как родную – она действительно была его родной.

По вечерам они втроем, по очереди, читали вслух: «Дети капитана Гранта», «Десять тысяч лье под водой»… Лена увлекалась, читала так, как будто это она ищет капитана Гранта, а оторвавшись от книги, замечала, как мама с папой радуются ее чтению, в знак умиления подталкивают друг друга локтями.

Петрович учил дочь быть честной перед собой и не поступаться дружбой. А когда из-за честности и верности в дружбе случился конфликт с одним учителем и ей поставили подножку на экзамене, лишив заслуженной медали, папа не дал впасть в депрессию, оградил от разочарования своей верой. Он говорил: «Живи просто, по совести; помни всегда, что Господь видит, а на остальное не обращай внимания!» Позже она узнала, что это слова Оптинского старца Анатолия (Потапова).

Папа любил меткие выражения и сам придумывал афоризмы. У него даже вышла книга афоризмов «Просто жить – непросто жить». И его крылатые словечки часто помогали Лене и утешали в трудную минуту.

Лена спохватилась: она отвлеклась от беседы. Игорь Германович говорил много и вдохновенно, он был очень артистичным и обаятельным.

– Ты уже взрослая, дочка; полагаю, ты меня поймешь и не осудишь: у творческого человека должно быть свое свободное пространство, он любит красоту во всех ее проявлениях и не может стать заложником одних единственных отношений на всю жизнь… Понимаешь? А ты видела мои работы на сайте? Хочешь посмотреть вживую? Кстати, как ты относишься к фовизму?

Лена почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она не сказала папе и маме о поездке в Дюссельдорф, о том, что нашла Игоря Германовича… Когда папа спросил о планах, сильно смутилась и от смущения ответила: «Я давно уже не маленькая, и у меня должно быть свое свободное пространство!»

От воспоминания об этих словах стало внезапно жарко. Не нужно ей никакого свободного от Петровича и мамы пространства! Они всегда будут рядом, даже на расстоянии в тысячи километров!

– А вот о метафизической живописи… Тебе нравится метафизическая живопись?

– Простите, Игорь Германович, мне нужно сделать срочный звонок, я отойду на минуту.

– Конечно!

Лена вышла в холл.

– Алло! Папа? Добрый вечер! Нет, ничего не случилось! Всё в порядке! Нормально! Я просто хотела сказать, что очень соскучилась по тебе. Я вас с мамой очень сильно люблю! Нет, не загрустила, с чего ты взял?! По голосу? И совсем не печальный! Тебе показалось! Нашу старую присказку? Конечно, помню! «Всё будет так, как будет, ведь как-нибудь да будет. Ведь никогда же не было, чтоб не было никак!» Голос повеселел? Это оттого, что я с тобой поговорила!

Где я? Да… в одном городе… Сначала хотела остаться на неделю, но вернусь раньше – я уже узнала всё, что хотела узнать. Завтра поеду домой. Да и что мне здесь долго делать – в чужом городе?!



5 июня 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/71236.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #11 : 27 Июня 2014, 15:25:30 »

Лекарство от уныния

Ольга Рожнёва


Быть иль не быть – вот в чем вопрос! Эти строки Ксюха хорошо помнила, и они как нельзя лучше подходили к ее сегодняшней ситуации. Вопрос стоял, прямо скажем, ребром. И, похоже, ситуация эта складывалась не в пользу Ксюхи. Не быть, не жить. Что ж… И так долго она прожила на белом свете – уже за 20 перевалило. А ведь всегда жила одним днем. День пережит – и слава Богу!


     
Но прежде, чем всё решится, ей нужно предпринять три последние попытки, пройти три дороги. Очень важные. Каждая из них могла продлить ее жизнь, а могла приблизить смерть.


Попытка первая

Мимо прошел официант с подносом: запах жареного мяса одурманил, вышиб все мысли из головы, всё тело стало одним пустым тянущим желудком. Повела носом вслед – но официант кивнул головой: жди! – и скрылся в полумраке уютного зала. Слушай музыку, Ксюха!

Кафе «Березка» находилось в центре города, оформлено было в русском народном стиле, и теплый баритон печально выводил:

   Не жалею, не зову, не плачу,
   Всё пройдет, как с белых яблонь дым.
   Увяданья золотом охваченный,
   Я не буду больше молодым…

Почти все ее детдомовские подружки остались молодыми навсегда – там, на краю города, среди тихих крестов. Кто-то умер сам от вина и наркотиков, от ВИЧ-инфекции, кого убили. А у некоторых и могилки нет: пропали, сгинули без вести – ровно никогда и не рождались.

Подружка Ленка, высокая, крепкая, сильная, красивая – жить бы да жить, – умерла. А она, Ксюха, невзрачная, – жива. Пока жива. До Ленки ей далеко, конечно… Вот разве что глаза… Глаза у Ксюхи, говорят, красивые, выразительные. А так – маленькая, худенькая, «задохлик». И училась – так себе.

Ленка хорошо училась, почти отличница. Тянула за собой Ксюху, остальных девчонок. Мечтала о счастливом будущем: свой дом, семья, любимая работа. Путешествовать мечтала. Говорила: «Прорвемся, девчонки! Пусть те, кто нас бросил, локти кусают!» Могла постоять за себя.

Ксюха за себя постоять не могла – задохлик, поэтому при спорах и ссорах сразу уходила, ни с кем не ругалась, не задиралась: так шансы уцелеть увеличивались. Да и по характеру она была необидчивая.

Учиться всех отправили в 3-е училище – на штукатуров-маляров: выбирать не приходилось. Учили их неважно: в основном полы мыть и обои сдирать – бесплатная рабочая сила.

А после училища они с Ленкой оказались на стройке. Счастливое будущее отодвигалось всё дальше, ускользало за неподъемными ведрами цемента и песка, которые замешивались вручную, за ледяными сквозняками пустых окон. Мечты растворялись в сырости холодных стен, мокрых от раствора, пугливо исчезали от мата пьяных мужиков-строителей, от грязной, задубевшей спецодежды, стоящей вертикально при раздевании.


     
Покрасочные работы по технике безопасности нельзя выполнять в одиночку, и красили вдвоем. Ленка всегда красила больше, потому что Ксюха не справлялась, в полуобморочном состоянии выползала отдышаться. Мужики ухмылялись: «Хорошая, девки, у вас работа: краску и растворитель можно задаром и без палева нюхать! Вон одна уже готова!»

Жили в общежитии, как в детдоме: твоя только койка, и то, когда придешь, на ней может сидеть кто угодно. Рядом на кровати соседка – все руки в шрамах от попыток суицида. В туалет выйти страшно: в коридорах пьяные разборки.

К Ксюхе на стройке почти не приставали: слишком мала и худа, чумазый заморыш. А вот рослую Ленку всё пытались напоить, угостить сигаретой, облапать. Смеялись: «Строители не пьют, они греются!» А потом Ленку изнасиловали, и она очень изменилась.

Стала соглашаться погреться. Потом всё понеслось со страшной скоростью, и мечты детдомовской отличницы были глубоко похоронены под литрами дешевого портвейна, а затем – года не прошло – умерла Ленка: паленая водка.

Ксюха не пила, не курила – жить хотелось, она и без вина шаталась от слабости, без сигарет мучилась от постоянной одышки. Одна страсть не обошла стороной – мат. Никак не могла от этой привычки отделаться. Со старшими вроде держится, а начнет что-то рассказывать, увлечется – и сругается.

После смерти Ленки стало понятно: она, Оксана Ганина, следующая. Сказала себе: «Так, Ганя, здесь ты не выживешь! Совсем немного осталось – и ласты склеишь! Тебе нужно, где сухо, тепло и сытно! Только кто тебя там ждет?!»

Баритон печалился:

   Я теперь скупее стал в желаньях,
   Жизнь моя! Иль ты приснилась мне?
   Словно я весенней гулкой ранью
   Проскакал на розовом коне.


Кафе «Березка» – вот вожделенное место, это она поняла по запаху. И еще потому, что в двух других кафе и столовой отказали. Посудомоек хватало – не она одна оказалась такой умной, нос по ветру многие умеют держать. Так что здесь – последний шанс.

Наконец дверь открылась – полная женщина в возрасте, глаза вроде добрые, пригласила в небольшой кабинет. Села дальше работать за компьютер и, мельком окинув взглядом Ксюху, сказала:

– Ну что ж, девушка, представьтесь, расскажите о себе. Документы захватили?

– Ксюха, ой, то есть, Оксана.

– Всегда думала, что Ксюха – это Ксения. Почему Ксюха-то? Так… паспорт… а это что?! Так ты инвалид?! Вторая группа?! Она нерабочая! Ну, не знаю, что с тобой делать… Посудомойка-то нам нужна, у нас в декрет работница ушла… Я главный бухгалтер. Зовут меня Валентина. Директор, Вера Николаевна, в отъезде, без нее не могу… Завтра Вера Николаевна приедет и решим: оформлять или нет… Приходи в двенадцать.

Шла медленно домой – в общежитие. Шелестели клены, в теплом густом воздухе кружился тополиный пух, встречные лениво переговаривались, охлаждались мороженым, отирали пот с разгоряченных лбов. Всё плавилось, расплывалось, таяло.

В общаге шумно, запах пригоревшей каши витает по этажам. Окна раскрыты, горячий воздух колышет занавески, на полу тополиный пух, мягкий, воздушный. Суицидная Светка лежит, закрыв глаза, левая рука на запястье опять перебинтована. Две койки пустые: Татьяна и Катька приходят поздно, чаще всего выпивши.

Ксюха в изнеможении присела на выцветшее, когда-то голубое покрывало. Жару и холод она переносила очень плохо. И есть в последнее время почти не могла. Есть хочется, а проглотит две ложки – всё стоит комом в желудке, как будто теленка съела.

Только прилегла – всё поплыло, невесомость, легкость, она совсем легкая, так мало ниточек осталось, мало привязок. Шарик воздушный вот-вот полетит в небо, легкий-легкий.


     
Не дают взлететь, чей-то навязчивый громкий, слишком громкий голос:

– Ганина! Оксана Ганина! Глухонемая что ли?! К тебе обращаюсь!

Напряглась, возвращаясь в явь. В проеме двери маячила плотная фигура медсестры из кардиодиспансера. Она зачастила в последнее время.

– Тебе, Ганина, сколько времени предлагают лечь на операцию?! Анализы сдать?! Ты почему не являешься?!

Хотела ответить резко, а голосок слабый, как котенок промяукала:

– Ну какая операция-то? Я у вас на учете всю жизнь стою. Вы сами много лет говорили, что поздно операцию делать, риск большой, что в детстве надо было…

– Говорили… Да мало ли что раньше говорили! Время идет, медицина развивается! Тебе бесплатную операцию предлагают, а ты еще кочевряжишься!

Внезапно Светка села на кровати, рукой перебинтованной взмахнула:

– Вы чего к сироте привязались, а?! Вы думаете, за нее заступиться некому, а?! Никто не потеряет?! Двадцать лет никакой операции, а тут забегали! Ишь! Не слушай их, Ксюшка, они тебя зарежут и на органы пустят!

Вот уж рявкнула так рявкнула, это вам не слабое Ксюхино мяуканье.

Медсестра опешила. Потом набрала в мощную грудь воздуху:

– Чего болтаешь-то, психическая? Детективов начиталась?! Санитаров вызвать? Так я вызову!

– Я не болтаю. Думаете, мы тут тупые совсем, да?! Ни разу не слышала, чтобы на бесплатную операцию так настойчиво приглашали! Если только корысти нет никакой… Не на органы, так, наверное, врач ваш диссертацию пишет! Ксюшка вам – не материал для диссертации! Я всю общагу на уши поставлю, если вы ее зарежете!

И медсестра смутилась, отступила. То ли про диссертацию Светка в точку попала, то ли скандала не хотела. Скукожилась, уменьшилась, испарилась.

И опять всё поплыло: небо голубое, легкий шарик, воздушный, ниточка тоненькая…


Попытка вторая

Трясет маршрутку, дорога с окраины неровная. Перестало трясти – значит, миновали окраины, въехали в город. Здание городской администрации белое, величественное, старинное. Колонны толстые, на входе вахтер важный.


     
– Я записывалась на прием. Жилищный вопрос.

– Второй этаж, кабинет 21.

Ковры толстые, ярко-красные, двери красивые с ручками золотыми.

– Здравствуйте, я Ганина Оксана. Училище отправляло вам письмо на детдомовских с просьбой поставить в очередь на жилье. Как сиротам.

Солидный мужчина в годах, вздыхает тяжело: нет ему покоя от таких, как Ксюха, работать мешают:

– Так, сейчас посмотрим, присаживайтесь, пожалуйста. Так… по поводу вашего училища мы вам уже объясняли, что им нужно было письма с уведомлениями отправлять. Не получали мы ваших писем. Сейчас и не разобраться, то ли администрация училища хотела отправить эти письма, но не отправила, либо они на почте потерялись.

– Вы сказали, можно написать новое письмо, заявление. Я к вам в третий раз прихожу. Сначала осенью, потом зимой была. Вы сказали в июле прийти.

– В июле… Новое заявление… Так, сейчас глянем… Знаете, дело в том, что вы опоздали.

– Как это опоздала?

– Очень просто. Вам 23 когда исполнилось? В июне? А закон действует до достижения сиротами 23 лет. Так что – опоздали, простите.

– Но вы же…

– Я не могу упомнить возраст всех, кто обращается. Вы сами должны законы знать и о себе заботиться. Привыкли, что в детдоме за вас всё решают! Инфантильные, ленивые!

– И что мне теперь – в общежитии до конца жизни?

– А что?! Я сам в общежитии пять лет жил! Сам себе на квартиру зарабатывал, ни у кого ничего не требовал! Не сидел на шее у государства!

Мужчина потер свою крепкую шею тяжеловеса, лицо налилось кровью. Ксюха подумала: на этой шее три таких, как она, свободно разместятся и еще место останется…

– И что теперь можно сделать?

– В монастырь иди! Чего скривилась?! Будешь сыта и здорова. Не сопьешься и по рукам не пойдешь. На свежем воздухе… Или в дом инвалидов иди – у тебя ведь инвалидность.

Вышла из кабинета, особенно не расстроившись. Ее в последнее время вообще мало что расстраивало, будто частью она была уже не здесь, а там, где не волнуют проблемы работы и жилья. Да и не верила она, что дадут ей жилье, никогда не верила. Кому из знакомых дали? Ленке? Два на два квадратных метра – вот и жилье…

Ехала на маршрутке в кафе. Как он сказал – в монастырь?


     
В монастыре Ксюха жила. Лет в двенадцать. Каникулы в монастыре. Это были очень хорошие каникулы. Запомнился простор, гора, речка, колокольный звон, прохладный храм и сладкий запах ладана. Особенная тишина монастыря – такая высокая-высокая, как будто высоковольтные провода гудят – что-то такое в воздухе, высокое, сильное, доброе, неуловимое обычными органами чувств. Только душа чувствует: высокая тишина. Она не могла объяснить, только чувствовала. Вечерние молитвы, уютный огонек лампадок. Она там даже молилась.

Правда, работать приходилось много: в монастыре не бездельничают. Но тогда Ксюха была еще не такой худой, покрепче была, посноровистей. Сено граблями ворошила, копалась потихоньку. А один раз зачем-то взяла вилы, решила вилами сено бросать. И с размаху воткнула эти вилы себе в ногу, до половины ноги вошли – легко, как нож в масло. Испугалась сильно. Поясом с платья ногу завязала.

А тут конец работе – батюшка позвал кино смотреть. Фильм о монастыре. Содержание не запомнила: нога сильно болела. Когда все встали, она встать не смогла – нога распухла, не помещалась в тапочке. Батюшка спросил:

– Оксана, почему не встаешь?

– Сейчас…

– Что с тобой?

– Да так, ничего особенного, сейчас пойду.

– Ну-ка показывай ногу!

Посмотрел, ахнул, засуетился.

Обработал рану, потом принес пузырек с душистым маслом, сказал тихо: «Миро от Гроба Господня, на крайний случай берег». Бережно капнул, помазал крестообразно.

Утром заглянул: как нога? Старенький батюшка, седой весь, добрый. Имя, жаль, не запомнила. Подвигала ногой – никакой боли, никакой опухоли.

– Слава Богу! Мы с отцом иеродиаконом всю ночь за тебя молились… Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Да, монастырь – это хорошо, особенно если этот батюшка еще жив…

Только не сможет она в монастыре, там работать нужно, а из нее сейчас работница плохая. А вот в дом инвалидов – это нет. Это лучше сразу к Ленке.

– Центр города. Кто не оплатил – оплачиваем проезд!

Валентина встретила ласково, с улыбкой, повела к директору. В кафе – уютно, прохладно, пахнет вкусно. Мягкий баритон грустил:

   Не бродить, не мять в кустах багряных
   Лебеды и не искать следа-а-а.
   Со снопо-о-ом волос твоих овся-я-я-ных
   Отосни-илась ты мне навсегда-а.


Эх, приняли бы сюда, глядишь, Ксюха бы поздоровела, поправилась…

Директор, Вера Николаевна, оказалась милой, обаятельной женщиной лет пятидесяти. Разговаривала по-доброму, расспрашивала заботливо:

– Какое у тебя заболевание?

– Порок сердца. Я работаю! На стройке работала! Могу работать, испытайте меня!

– Подожди, а пенсию по инвалидности ты получаешь? Сколько? Да… С такой пенсией прокормиться трудно. Да ты и не умеешь, наверное, прокармливаться… Готовить умеешь?

Ксюха улыбнулась, смутилась. Готовить она не умела – не доводилось. Пельмени отварить – и то не знала как. Чай могла заварить, хлеб порезать, бутерброд сделать. Или молока кружку… Есть захотелось…

– Я так и думала. Ни готовить, ни экономить, ни правильно пенсию расходовать…

Да, эта Вера Николаевна просто насквозь видит… Пенсии действительно не хватало – так, чтобы и на одежду, и на еду. Получалось либо сапоги прохудившиеся поменять, либо на прокорм оставить. Хочешь – ешь, хочешь – одевайся. Одежды у нее особо не было: кроссовки, куртка. Они все так ходили. Платьев никогда не носила. Экономить тоже не умела.

– Пенсию-то не отбирают у тебя?

– Не… Отбирать – не отбирают. Взаймы часто просят.

– Хм… просят… А отдавать – отдают?

Ксюха молчала.

– Что ж, давай попробуй, поработай – посмотрим, что получится…


     
Вышла из директорского кабинета счастливая. Встала в прорезиненном фартуке к мойке. Счастья хватило ненадолго. Уже через пару часов стало понятно: с работой не справляется. Скорости нет, работает слишком медленно.

Заглянула Вера Николаевна:

– Оставь, домоют. Иди покушай.

Присела рядом, смотрела прищурившись:

– Почему плохо ешь? Как это не можешь больше?! Две ложки съела – и всё?! Детка, у тебя уже отторжение пищи пошло, это очень плохо… Истощение организма… А губы у тебя почему такие синие? Да у тебя и ногти такие же! Это от сердца… Что же делать-то с тобой? Морс хоть допей! А ты – через не могу!

– Возьмите меня, я стараться буду! Если не успею, после смены домою! Хоть ночью!

– Деточка, я тебя взять не могу. У тебя группа нерабочая. Тебе не работать – тебе лечиться нужно. Если с тобой что-то случится – мне отвечать. Меня за тебя могут наказать сильно, понимаешь?

Вера Николаевна поднялась, проводила до дверей, отчего-то долго стояла на улице, смотрела вслед. Ксюха несколько раз оборачивалась, а Вера Николаевна всё стояла и смотрела – как-то задумчиво так смотрела, а о чем она думала – непонятно, может, боялась, что вернется незадачливая претендентка на рабочее место, начнет просить-умолять…

А Ксюха особенно и не расстроилась: с работой, как и с жильем, – облом. Особенно и не надеялась: было бы слишком сказочно, слишком волшебно – получить свою квартиру и работать в «Березке». Мечтать не вредно! Оставалась третья попытка, но на нее совсем уж рассчитывать не приходилось – из области чудес надежда.


(Окончание следует)
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #12 : 27 Июня 2014, 15:28:52 »

(Окончание)



Попытка третья

Адрес давно искала. В адресном столе, у директора детдома, у воспитательницы выпрашивала. Свернутая вчетверо бумага лежала под подушкой полгода. Ксюха никак не могла решиться. Теперь, когда шарик так настойчиво стремился ввысь, когда ослабла ниточка, воспользоваться адресом стало проще.


     
На шумном автовокзале плач детей, женский смех, раскатистые невнятные объявления:

«Рейс ква-ква-тый отправляется с площадки номер ква-ква!»

Сорок минут в душном автобусе, и Ксюха выползла из раскаленного чрева на травку. Село Отрадное. Обретет ли она здесь отраду? Из трех улиц найти Сосновую оказалось нетрудно, дом номер семь выглядел вполне прилично. У дома большой сад. Только заставить себя открыть щеколду у калитки Ксюха никак не могла, мялась, переминалась с ноги на ногу. Из соседнего дома выглянула пожилая женщина в платке:

– Ты к кому, девочка?

– К Ганиной Галине Алексеевне.

– А она кто тебе будет?

– Мать.

Соседка всплеснула руками:

– Пойдем-пойдем, я тебя провожу!

Открыла калитку, потянула Ксюху за собой. Сердце почти не билось, как бы прямо тут ласты не склеить…

Чистый коридор, просторная светлая комната, на ярком бархатном ковре два одинаковых толстых смешных белобрысых карапуза лет пяти важно катали машинки. Из соседней комнаты навстречу вышла красивая высокая женщина. Она смотрела на вошедших такими родными, Ксюхиными глазами и улыбалась радостно.

И Ксюха тоже начала улыбаться и уже почти поверила, что всё еще может быть хорошо, что чудеса всё-таки бывают. И она уже представила, как сейчас она скажет то, что проговаривала в мечтах много раз:

– Здравствуй, мама! Я тебя нашла! Мне сказали, что ты отдала меня в детдом девятимесячной из-за моей болезни. Но я не сержусь на тебя, мам! Эти врачи – они кого хочешь напугать могут! А я – видишь, здорова! Работать могу и обузой не буду! Я подумала, что тебе будет приятно меня увидеть…

И она уже даже открыла рот, чтобы сказать эти сто раз повторенные про себя слова вслух, но дыхания не хватало, и звук не шел из пересохшего горла.

Зачем соседка заговорила, почему не дала продлиться этой минуте предвкушения чуда?

– Галя, смотри, я твою дочку привела, копия твоя, только сильно уменьшенная!

Улыбка медленно сползла с лица красивой женщины. Появился страх, гнев, негодование:

– У меня нет никакой дочки! Нет и никогда не было! Уходите, уходите отсюда! Сейчас муж придет, не хватало его до инфаркта довести вашими фантазиями! Уходите немедленно!

Соседка стушевалась, испарилась, и Ксюха одна вышла на улицу, пошла по дороге не оглядываясь. Зачем мать так улыбалась? Для чего дала надежду, что всё будет хорошо?

Не будет хорошо! Ничего не будет! Пыльная проселочная дорога пустынна, и можно не беспокоиться – никто не увидит плачущую Ксюху. Она присела на корточки, потом опустилась на желтую теплую обочину. Хотелось спрятаться, свернуться в комочек, стать маленькой точкой, улететь отсюда далеко-далеко, не жить, не быть, не чувствовать этой боли.


     
Почему она ее не любит? Почему? Этих мальчишек – любит, а они такие же белобрысые, как Ксюха, – наверное, это ее родные братики. Вот их – любит, а ее – нет… Может, думает, она совсем больная, неполноценная, обуза? А она не обуза! Могла бы нянчиться с малышами – она любит детей… Могла бы в саду работать, как когда-то в монастыре… Она ведь работала!

И они бы жили так хорошо вместе, по вечерам бы вместе пили чай в той большой красивой комнате под зеленым абажуром. А может, Ксюха научилась бы готовить… Для самой себя готовить неохота, а вот для родных людей – она бы научилась. Испекла бы пирог и сказала так небрежно, типа для нее это пустяк:

– Мам, я тут пирог сварганила с яблоками, угощайся!

И места ей много не нужно – она маленькая, какой-нибудь диванчик или раскладушка… И ест она тоже мало… И пенсия у нее есть… Она бы не была обузой! Почему она не нужна родной матери?!

Ксюха подняла голову к небу, головка маленькая, тощая цыплячья шейка:

– Господи, если Ты есть, помоги мне, пожалуйста! Мне так плохо, Господи, так одиноко! Я совсем никому не нужна! Утешь меня, Господи, пошли мне утешение и помощь! Смилуйся и помоги, Господи, я так устала быть одна и так нуждаюсь в Твоем милосердии…

По небу бежали легкие перистые облака, в вышине пели птицы, легкий ветерок ласково слизывал горячие капли с лица. Ксюха легла на траву, засмотрелась ввысь, сердце застучало размеренней, тише, спокойней. По травинке полз муравей, переполз на руку, задумался, глупый: куда попал? Ксюха осторожно сдула муравья на травинку, и он поспешно затрусил дальше. Здесь, в траве, было настоящее царство: муравьи, жучки, прилетела синяя стрекоза с прозрачными слюдяными крыльями, застыла неподвижно на васильке. Ксюха закрыла глаза: теплая земля, ласковое солнце.


     
Постепенно слезы высохли, и на душе стало легче. Она не сердится на маму. Прощает ее. Мало ли какие у нее там обстоятельства… Может, она сама страдает… Вот, например, Ксюха от другого отца, а малыши от нынешнего… И этот, нынешний, может, не хочет ничего знать о маминой прошлой жизни… Вот мама и испугалась…

Если б не этот страх, она бы наверняка Ксюху приняла – вон, она даже сначала обрадовалась! А потом вспомнила про мужа. Некоторые мужики такие ревнивые, даже дерутся! Ксюха испугалась за маму и почувствовала себя виноватой: могла ведь как-то предупредить заранее, потихоньку, чтобы маму не подвести, а она, здравствуйте, пожалуйста, как снег на голову, да еще эта соседка бестолковая…

Ксюха почувствовала, как на душе стало еще легче. Она решила помолиться и за маму:

– Господи, помоги моей маме, пусть у нее всё будет хорошо! Чтобы не было у нее никакой неприятности от моего приезда, чтобы муж не узнал и соседка болтливой не оказалась!

А малыши смешные такие – толстые, белобрысые, так важно машинки катают! Ксюха помолилась и за братьев:

– Господи, пошли братикам здоровья, пускай в нашей семье уж только я одна больная буду!

На душе стало совсем хорошо. Ксюха встала. Тихонько пошла назад, в село, к автобусной остановке.


Попыток больше не осталось

Вернулась в общежитие, легла на кровать и приготовилась тихо и спокойно помереть. К Ленке пора. Легкость и невесомость, сладкая дрема, тишина и покой. Тонкие пальцы отпускают тонкую ниточку…

– Оксана! Оксаночка! Ксюшенька!

Да что ж это такое! Помереть спокойно – и то не дадут. Открыла глаза: Вера Николаевна. Запыхавшаяся, прическа элегантная растрепана. Прямо в общежитие пришла – как и нашла только?!

– Оксана, вставай! Ты уж меня прости… Как ты ушла, я всё себе места не находила. Всё думала о тебе. С Валей посоветовались… Мы придумали, Оксана! Мы тебя берем на работу! Оформлять официально не станем, а будешь помогать в меру сил.

Ксюха села на кровати. Думала, что успокоилась после поездки к матери. Оказывается, если сегодня уже плакал, то второй раз слезы гораздо легче текут. И они потекли, да так сильно, что Ксюха не могла говорить, только всхлипывала судорожно.

Вера Николаевна перепугалась, стала гладить по голове как маленькую:

– Ксюшенька, ты чего?! Успокойся! А у нас, знаешь, такое мороженое вкусное есть, фирменное, «Березка» называется, такой пломбир белый-белый, как березка, с кусочками шоколада, с печеньем! Хочешь, прямо сейчас мороженого? Хочешь? Пойдем-пойдем, не плачь только!


Послесловие. Рассказ Веры Николаевны

Оксана помогает нам в кафе, убирает посуду, помогает официантам во время банкетов. По мере сил. Где живет? А у меня живет. Да. Уже десять лет у меня живет. Я ходила с ней в администрацию, сначала сказали, что помочь нельзя, по закону до 23 лет, а она просрочила. Стала я настаивать, ведь она сирота, своими правами не воспользовалась, должен быть какой-то другой выход. Тогда поставили в общую очередь на жилье для малоимущих. Где-то 150-я она на очереди. Если учесть, что очередь движется по одной квартире в год, то до этой квартиры она просто не доживет.

Впрочем, сейчас это уже неактуально. Как у меня оказалась? Сначала в гости приходила, потом я стала оставлять ее ночевать. Там в общежитии бесконечные пьяные разборки, а она за себя постоять не может.

У меня сын вырос, слава Богу, всё хорошо у него, но живет уже своей жизнью, знаете, мужчины – они более независимые… Внуков пока нет. Муж пьет, живем вместе, но в разных комнатах нашей большой трехкомнатной квартиры – как чужие люди. И так мне в последнее время перед встречей с Ксюшей одиноко было… И вот Господь мне ее послал… На всё ведь воля Божия!

Не мешает ли? Нет, не мешает. Она какая-то такая… ненавязчивая… Характер у нее такой… кроткий… необидчивый… Простая очень, без заднего умысла…


     
Она у нас поправилась немножко, больше на узника концлагеря не походит. Как у нее вес 40-килограммовую отметку перевалил, она стала себя толстой называть. Только со здоровьем всё равно неважно: часто плохо себя чувствует, давление низкое, пульс слабый, жару и холод не переносит – синеет и отключается.

Раньше она могла больше пройти, а сейчас ей хочется столько же пройти, а уже не может. Да и то – слава Богу! Она раньше говорила: «Дожить бы до 30 лет!» Дожила! Сейчас ей хочется еще пожить, говорит: «Вот бы лет пять еще пожить!» Для нее каждый день – подарок от Бога.

Из кардиодиспансера ее тут всё преследовали, на операцию требовали ложиться, а я им говорю: «Откуда вдруг такая настойчивость?! Она у вас много лет стояла на учете!» Свозила ее в Москву на консилиум, профессор посмотрел и сказал мне: «Никакой операции быть не может. В детстве нужно было делать. А сейчас поздно. С операционного стола ей не встать». Я заключение нашим врачам отнесла, так затаились как мыши – больше речи об операции не ведут. Отстали.

Мы с ней вместе везде: в храм, по святым местам. На Вышу ездили, знаете Вышу? Там святитель Феофан Затворник подвизался… По вечерам вместе чай пьем… Разговариваем…

Она изменилась, первое время не доверяла мне. Они там, в детдоме, каждый сам за себя. Не привыкли, когда кто-то о них заботится, внимание проявляет. Настораживаются сразу. А потом оттаяла. Научилась обо мне беспокоиться. Как-то я задержалась поздно, а она меня встречает, не спит – беспокоится.

Раньше – куртка да кроссовки. Они все так одеваются. А теперь ей захотелось платье… У нее сильный сколиоз, но платье мы ей сшили. На мой день рождения… Красавица! Я ей говорю в шутку: «Ты меня затмишь!» Смеется…

Готовить? Нет, не научилась. Пельмени даже не умеет варить. В нашей семье я готовлю.

Очень я к ней привязалась. И она ко мне. Как-то сидим, чай пьем, она смотрит так внимательно, думает о чем-то, потом и говорит:

– Вера Николаевна! Не бросайте меня, пожалуйста! Пожалуйста, не бросайте меня!

– Что ты! Я тебя никогда не брошу!

Она и сама не понимает, как мне нужна… Как-то раз она уехала к моей сестре погостить, та ее любит, и так мне одиноко стало! Переживала за нее: холодно было на улице, а она холод плохо переносит. Возвращается, я ей говорю: «Знаешь, я теперь без тебя свою жизнь больше не представляю». Она отвечает: «А если я умру?» Я заплакала: «Уж ты не умирай, пожалуйста! Как я без тебя буду?!»

И, знаете, что я думаю? Господь послал не меня ей, а мне – ее… Мне так тяжело и одиноко было, и она меня спасла. Не чужой человек рядом. Родной и близкий. У меня дочери никогда не было… Материнские чувства. Может, это слишком громко будет сказано – всё-таки я не растила ее, встретила уже взрослой… Но – родная, это точно.


От автора

Эту историю мне рассказали Оксана и Вера Николаевна, и рассказ их помог мне и моей подруге в унынии, напомнил, что каждый день – дар Божий.

Имена героев этой истории настоящие, поэтому, если сможете, помяните в ваших молитвах о здравии хотя бы один раз Оксану (в крещении Ксения) и Веру. Храни Господь!



26 июня 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/71771.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #13 : 03 Июля 2014, 20:35:17 »

Катя-попрошайка

Ольга Рожнёва


Художник: Виктор Бритвин

Ещё дули сырые февральские ветра, но солнце уже пригревало по-весеннему, оживились птахи, в солнечный полдень с крыш росли прозрачные хрустальные сосульки. Громкий спор отец Борис услышал ещё на улице. На крылечке стало слышно лучше, причём почти только одну уважаемую тёщу Анастасию Кирилловну. Голос жены, Александры, изредка звонко возражал и опять перекрывался звучным басом тёщи. Его жена и её мама были совершенными противоположностями.

Сашенька пошла в отца: лёгкая фигура, тихий голос, покладистый характер. Анастасия Кирилловна вдвое шире мужа, почти мужской бас, характер командирский.

Несмотря на любовь к командованию, было за что ценить его тёщу. Добрейшей души человек, трудяга, весёлая, душа любой компании. Несмотря на габариты, легко пляшет, а поёт – заслушаешься. Как затянет «Из далека долго течёт река Волга» – аж слезу пробивает, такая мощь, такая сила. Муж и дочь в ней души не чаяли.

Приезжая в гости, могла запросто за пару недель ремонт сделать, картошку посадить, огород вскопать, сарай поставить. А также «построить» всех: Александру, семилетнего внука Кузьму, соседей и друзей. Правда, отца Бориса не «строила» – уважала священнический сан.

Тёща работала много всю жизнь, родила и воспитала четверых: Александру и трёх сыновей. На производстве бригадир, дома порядок и чистота, пироги и борщи, в саду чего только не растёт, даже виноград с арбузами, это в средней-то полосе.

Да, Сашеньке маминой энергии не хватало, хотя и она была отличной хозяйкой. Сашенька у него тише, мягче, застенчивей, любит книги читать, на клиросе в храме поёт. Это хорошо. Жена ему очень по характеру подходила.

Из-за чего же они там спорят? Зашёл в дом. Саша и Кузенька с конструктором возятся, тёща тесто месит и басом-басом:

– А я говорю, что человек трудиться должен! Нечего лодыря гонять и попрошайничать! Она молодая ещё совсем – мне ровесница, а работать не хочет, ходит – побирается! Вон отец пусть нас рассудит: скажи-ка, должен человек трудом себе на хлеб зарабатывать или бездельничать?!

– Мам, дай человеку раздеться, пообедать…

– Да тут и думать не над чём! Скажи, отец Борис, я права или нет?!

Отец Борис снял куртку, сапоги, подошёл к сыну и жене, поцеловал обоих. Осторожно спросил у тёщи:

– О ком речь-то идёт? Случилось что?

– Да ходит к вам постоянно. К вам и ко всем соседям. По всей улице пройдёт, никого не забудет! Зайдёт, сядет и сидит. Вслух ничего не говорит, знает, что сами догадаются. Подадут ей чего-нибудь, тогда уйдёт…

Саша пояснила:

– Тётя Катя.

Кузенька уточнил:

– Катька-попрошайка.

Отец Борис и сам уже понял, о ком идёт спор:

– Кузьма, про взрослых так нельзя говорить!

– А её все зовут Катька-попрошайка!

– Кузьма у нас за всех отвечать не будет, он будет отвечать сам за себя.

– Ладно, пап… Смотри, мы с мамой какой подъёмный кран собрали!

– Хороший кран!

В их маленьком городке знали всё о всех. А вот про Катю-попрошайку почти ничего не знали. Она появилась в городе уже пожилым человеком и ничего о себе не рассказывала. На что жила, какая трагедия произошла в её жизни, почему у неё не было родных – оставалось тайной. Может, и трагедии никакой не было.

Невысокая, худенькая, одни и те же старые, не первой свежести тёмные кофта и юбка, засаленный платок на седых волосах. Ходила с трудом, видно, была больна, но чем – тоже никто не знал. Лицо приветливое, глаза добрые, но молчит или отвечает односложно.

На блаженную не тянула, для простой нищенки слишком скромная и простая. Вроде умственной отсталости нет, а и особых признаков интеллекта тоже. Вот такая непонятная Катя.

Поселилась в старом домике, почти разрушенном, где раньше жил пьющий старичок. Старичок умер, а в домике оказалась Катя. Огород зарос бурьяном, в хозяйстве облезлый старый кот. В храм она ходила, но стояла только в притворе.

Отец Борис всегда подавал ей что-нибудь с кануна: хлеб, печенье, пряники. Иногда давал денег. Катя низко кланялась и уходила. Раз в неделю заходила к ним в дом, садилась на лавочку, сидела тихо, так, что о ней можно было забыть. Сердобольная Саша кормила её супом, накладывала второе, давала с собой продукты.

Заходила она и в другие дома, также садилась молча у порога. Кто впускал и подавал что-нибудь, кто гнал – она отвечала одинаковой улыбкой и поклоном.

Начитанная Саша сказала задумчиво:


Матрёна. Художник: Виктор Бритвин

 – Есть такой рассказ «Матрёнин двор». Тётя Катя мне всегда напоминала Матрёну, такая же добрая, кроткая. Даже если ничего не подадут, а только обругают, она никогда не обижается. Как в рассказе говорится: «Не стоит село без праведника».

Анастасия Кирилловна книги тоже читала:

– Так Матрёна – трудяга была! Всем соседям бесплатно помогала! А ваша Катя никому не помогает, и сама себя прокормить не может! Сравнила тоже! Скажи нам, отец Борис: может лодырь спастись или нет?

Отец Борис покачал головой:

– Я себе роль Господа Бога присваивать не буду и вам не советую. Я про самого себя сказать не могу, а вы хотите, чтобы я над другим человеком суд творил… Спасаются разными путями, вспомните: блаженны и кроткие, и милостивые, и нищие духом…

Тёща фыркнула и припечатала:

– Заповедь трудиться ещё никто не отменял! Не люблю я лентяев!

Наступил Великий Пост. Начались длинные постовые службы. Отец Борис тихо радовался: ещё пять лет назад храм стоял пустой, и ко кресту подходила только старая Клавдия из соседней к церкви избушки да сторож Фёдор. А больше прихожан в старом храме не было, и отец Борис один шёл мимо полупустой свечной лавки к выходу, а старинные иконы в полутьме смотрели так печально…

А теперь – длинная очередь на исповедь, дружное чаепитие в трапезной после службы. Собрал приход, слава Богу!

За трудами Великого Поста они с Сашенькой как-то не заметили, что уже несколько дней не видно Кати. Стали спрашивать прихожан, те устыдились, собрались навестить. Оправдывались: неделя рабочая, все работали, только в воскресный день и обнаружили, что нет привычной фигурки в притворе.

Отец Борис не стал никого ждать, сразу после службы сам пошёл к Кате. Сашенька отправилась домой варить обед, делать с Кузьмой уроки, а вот тёща неожиданно изъявила желание сходить вместе с ним:

– Помогу по хозяйству, снег там почищу или дров принесу… Наверное, грязью поросла Матрёна ваша местная…

Калитка занесена снегом, следов никаких, видимо, несколько дней никто не приходил в этот старый, полуразрушенный дом. Отец Борис с трудом отодвинул калитку, отгрёб снег у заметённой незапертой двери. Нехорошие предчувствия наполнили душу: сейчас войдут – а там мёртвая Катя. Попросил тёщу:

– Давайте я один пойду, погуляйте пока у дома.

Сообразительная тёща только головой помотала:

– Вместе зайдём.



 Вместо ожидаемого запаха тления – свежий весенний воздух, в избушке пахло свежестью, чистотой, так пахнет свежее бельё с мороза. Катя лежала на диване у нетопленной печки – живая. В избушке прохладно, но не холодно. В уголке перед тремя старыми тёмными иконами – лампадка горит, на подоконнике старый облезлый кот, вполне довольный жизнью, дремлет.

Катя охнула, стала садиться:

– Простите, батюшка, приболела. Встать не могу.

Отец Борис такой непривычно длинной Катиной речи даже поразился:

– Это вы нас простите! Мы к вам долго не приходили! Свою вину искупим!

Отец Борис поставил на стул сумку с продуктами, стал открывать, доставать свёртки и пакетики.

– Батюшка, да я не голодная! У меня есть еда!

И отец Борис с Анастасией Кирилловной увидели на столе, покрытом старой, в нескольких местах порванной скатертью, когда-то красного, а теперь бурого цвета, – кружку с чистой прозрачной водой и большой ломоть хлеба. Отец Борис в недоумении осторожно взял ломоть в руки и тут же испуганно положил назад – он был ещё тёплый, только испечённый.

– Катя, а хлеб у вас откуда?

Но Катя на сегодня, видимо, исчерпала свой словесный запас. Она только улыбнулась и показала рукой на одну из старых тёмных икон. Отец Борис подошёл ближе: святитель Николай Чудотворец.

Тёща стояла молча. Потом подхватилась, её полная, но подвижная фигура замелькала по дому: помыла, прибрала, затопила – с его тёщей мало кто мог тягаться в делах хозяйства.

Отец Борис помолился, прочитал Последование ко Святому Причащению, исповедал больную, как обычно, пробормотавшую лишь пару слов, причастил.

Всю дорогу домой тёща молчала, уже перед домом спросила тихо:

– Это что такое было, отче? Это что – чудо?! Вот этой самой Катьке-попрошайке – чудо?!

Отец Борис пожал плечами:

– Может, кто-то навестил её перед нами и принёс хлеб.

– Отче, ты сам калитку откапывал и дверь, занесённую снегом, открывал. Я понимаю чудеса святой блаженной Ксении или святой Матроны Московской. А здесь-то – с чего чудесам быть?! Может, почудился хлеб-то?

– Что, обоим сразу?

Катя умерла на Пасху, двадцатого апреля. Прихожане удивлялись:

– Надо же, как Господь сподобил… Чем-то заслужила, значит…

После отпевания и похорон Анастасия Кирилловна подошла к отцу Борису:

– Благослови, отче, вот земля согреется, я у Кати на могилке цветочков хочу посадить. Разных можно посадить, чтобы красиво было…

И голос тёщи звучал непривычно робко.



3 июля 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/put/71938.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 8141


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #14 : 11 Июля 2014, 14:51:46 »

Как отец Валериан с отцом Феодором размышляли о превратностях судьбы

Истории Митейной горы


Ольга Рожнёва




     

Густой воздух дрожал от летнего жара; поля, щедро прогретые солнцем, дышали ароматами трав; птицы примолкли, пережидая полуденный зной. Отец Валериан, монастырский келарь, возвращался из областного центра, куда ездил с двумя поручениями. Оба выполнил крайне неудачно. Крайне. Судьба сбила с ног по всем правилам. Неожиданный, но плотный захват, бросок и – лопатками на ковер. Дожимание, дожимание… Туше.

Все окна в старой машине были открыты, но потоки теплого воздуха охлаждали мало, и он часто прикладывался к бутылке с водой, понемногу лил на голову, за шиворот подрясника. Вода была тоже теплой, легче не становилось, и могучая, но отяжелевшая с годами фигура бывшего мастера спорта по вольной борьбе изнемогала и плавилась в горячем кресле.

Сидящий рядом схимонах отец Феодор как будто жары и не чувствовал. Легкий, сухой, он даже и не вспотел нисколько, и казалось, не устал от долгой дороги, несмотря на то, что был раза в три старше отца Валериана, а его 90-летний возраст напоминал уже о библейских праотцах, насыщенных жизнью и покинувших этот свет в елеи мастите.

Отец Валериан ездил в епархиальное управление по делам монастыря и завозил прихворнувшего схимника в больницу. Отец Феодор хоть и перенес два инфаркта, жизнью явно не насытился и покидать этот свет отнюдь не собирался.

В больнице онемевшие от удивления врачи узнали, что главные лекарства – это покаяние и причастие, а без прочих он, отец Феодор, прожил долго и намеревается прожить еще дольше, и нечего его вообще беспокоить вашими кардиограммами.

– Да, приехал в вашу больницу. За послушание приехал. И сейчас с радостью уеду. А вам советую: не курить, не раздражаться, телевизор не смотреть. А то – выглядите вы тут все неважно. Я в свои девяносто здоровее вас тридцатилетних… И срочно – метанойя! Да не паранойя, а метанойя! Вот к нам в монастырь приедете – и всё узнаете!

Отец Валериан только льстиво улыбался и поклоны отвешивал врачам, оттесняя схимника к выходу и прекращая его явно миссионерскую деятельность. Эх, упросили на свою голову старика в больницу съездить!

Отец Феодор был очень деловым и частенько задавал жару братии: гневался на непорядок, топал ногами. Братия качали головами, удивляясь тяжелому характеру старика, и только игумен Савватий и духовник обители схиархимандрит отец Захария улыбались, наблюдая его выходки, как будто знали об отце Феодоре какую-то тайну.

Таинственного в его биографии вроде ничего не было: все знали, что фронтовик, поскольку пару раз в год в обитель приезжала пожилая женщина с внуками, благодарила за помощь отца Феодора – свою ежемесячную пенсию он отправлял дочери погибшего фронтового товарища. Знали, что в монастыре со дня основания, что семьи никогда не имел, а до монастыря подвизался сторожем при храме. Вот и вся биография – ничего таинственного.

От дочери фронтового друга, как, впрочем, и от женщин вообще, схимник бегал как ошпаренный, благодарностей и слушать не желал. Бабушку утешали тяжелым характером старика, а она угощала всех «сынков и деточек» привезенными капустными и рыбными пирогами, кстати, вкуснейшими. Сынки пирогам радовались, особенно много стряпни перепадало отцу Валериану под ласковое:

– Сынок, а ты большой самый, тебе, наверное, и еды-то не хватает! Надо же, такому парню – и без мяса… Я для тебя вот с рыбкой уж спекла… кушай-кушай, деточка…

Отец Валериан, чья могучая стать редко у кого рифмовалась с ласковым «деточка», только согласно кивал в ответ – рот был занят. Эх, всё-таки хорошо, что у них в обители жил отец Феодор!

Хотел улыбнуться воспоминаниям, но улыбка вышла кривая. Пытался отвлечься от невеселых мыслей по поводу итогов визита в епархиальное управление – но не получалось.

Вперед ехал такой радостный: вез прошение на двухнедельный отпуск, и далекий Афон уже манил каменистыми тропами Карули и горными вершинами Катунакии. Синие волны Эгейского моря призывно бились о скалы, звук деревянной колотушки раздавался в архондарике – паломнической гостинице. Таинственные горы и строгие монастыри с нетерпением ждали отца Валериана.

И вот вместо Афона – такой удар… Совершенно неожиданно причем. Случайность. Мгновенное совпадение неподходящих места и времени – он оказался в неподходящий момент в неподходящем месте. Превратности судьбы. Что теперь будет с ним, с отцом Валерианом?! Кошмар, кошмар! Как в байке: всадник жалуется коню:

– Знал бы, где упасть, – соломки бы подстелил.

Конь согласно кивает:

– Иг-ага! Заодно бы и поели…

Дорога совсем некстати стала расплываться в глазах – то ли от пота, текущего ручьем, то ли от близости теплового удара. Пот, я вас уверяю, а не слезы. Еще не хватало заплакать такому здоровенному отцу!

Покосился на схимника: не заметил ли? А тому всё нипочем – сидит бодрячком и подпевает диску с афонскими песнопениями: «Агни-и Парфе-ене Де-еспина!»

Вдруг петь перестал и попросил остановиться. Отец Валериан притормозил на обочине. Схимник вышел, поманил за собой в лес. Недоумевающий отец Валериан закрыл машину и, тяжело дыша, пошел за спутником.

Оказалось, в лесу – тропинка. Пошли по тропинке. Изумрудная зелень листвы дарила вожделенную прохладу, а отец Феодор явно знал, куда направляется.

Шли недолго, и тропинка враз кончилась: источник! Длинная скамейка, поросшая мхом, старая кружка на проволоке. Вода прозрачная, хрустальная, и листочек, как кораблик, плавает. Отец Феодор хмыкнул:

– Ну что, отче, давай почерпну и тебе и твоим верблюдам! Пей немного и маленькими глотками, а то горло захватит. Присядем…

Отец Валериан удивился: отец Феодор никогда раньше не шутил. Видимо, отъезд из монастыря, случившийся для схимника впервые за многие годы, так подействовал на него.

От сладкой ледяной воды заныли зубы. Отец Валериан умылся, полил из кружки на голову, присел рядом с отцом Феодором на старую, но крепкую скамейку.

В полумраке деревьев прохладно, сквозь ажурную листву чуть синело небо – казалось, они попали в другой мир, куда жара не смела тянуть свои хищные знойные лапы.

Отец Феодор не спеша достал из пакета хлеб, помидоры, сыр:

– Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении…

Подкрепились, поблагодарили Господа. Схимник, однако, не спешил возвращаться к машине.

– Давай, отец Валериан, выкладывай, чего смурной такой. Что случилось? А то так мы и не доедем с тобой никуда, в кювете окажемся.

И отец Валериан, сам не зная отчего, может, от неожиданности, может, от душевной боли, всё рассказал:

– Да вот в епархиальном управлении меня озадачили. Я прошение на отпуск секретарю епархии передаю, а тут – откуда ни возьмись – сам владыка. С ним игумен городского монастыря, ну, который они восстанавливают, да никак не восстановят. И владыка – неожиданно: «Отец Валериан! Вот тебя-то нам и нужно! Какое прошение?! Подожди ты со своим отпуском! Послушание тебе новое: поможешь игумену Варфоломею со строительством. Смотри, отец Варфоломей: этот вам луну с неба достанет! На полгода тебе, отец Валериан, творческая командировка в городской монастырь. Отцу Савватию позвоним. Поможешь, а потом я тебе отпуск дам. На поправку здоровья».

Не успел отец Валериан и слова вымолвить, а благословляющая длань владыки уже довольно крепко приложилась к его голове. Вот тебе и Афон, вот тебе и отпуск. Да уж, ладно отпуск, самое главное – из родной-то обители да на чужую сторону! Из тишины и покоя, мирной благодати – да в шум машин и суету города!

– Отец Феодор, ты только представь: стоило мне на минуту раньше войти или выйти от секретаря, стоило только не столкнуться с владыкой – и этого кошмара бы не случилось! Мгновение какое-то! Да что же это за напасть такая! Превратности судьбы…

– Судьбы, говоришь?

– Судьбы, отец Феодор, судьбы… Вот ты, старый фронтовик, ведь точно знаешь: мгновение – и ты либо жив, либо на месте тебя – воронка.

– Судьба – слово такое… не совсем православное. Есть воля Божия, есть попущение. Да ты и сам всё это знаешь… И потом – какой же я фронтовик? Я никогда не воевал…

– Как это не воевал?! Отец Феодор, давай водицы черпну, устал ты сегодня сильно, наверное… Может, тихонько назад пойдем? – голос отца Валериана звучал испуганно.

– А вот так – не фронтовик. Старый я уже, сынок, долгая жизнь за плечами… Обратный отсчет заканчивается. Три, два, один… Я вот тебе расскажу о мгновении. Слушай.

Был я молодым парнем, моложе тебя, зеленый еще, а уже отец семейства. Женился рано. Мы с дружком закадычным Степкой любили одну девушку – Настю. С детства любили. Настя меня выбрала. Чем я ее взял, такую девушку – красивую, умную, добрую – самую лучшую девушку на всём белом свете? Это я и сам не знаю. Парень я был не очень видный – Степка и выше, и в плечах шире. Разве что гармошка… Я на гармошке хорошо играл, а в деревне гармонист – первый парень.

Жили мы очень хорошо с Настей, вечерами в саду сядем под сиренью, я ей одной на своей старой гармони играю. Играю, а она поет – тихонечко. Сирень пахнет так… Благоухает… Очень я тогда счастливый был…

Дочка родилась. Маленькая такая… В деревне мужики детей лет до трех и в руки не брали: не мужское дело с младенцами возиться, вот подрастут… А я, знаешь, души в ней не чаял. Приду домой – с рук не спускаю. Пальчики крохотные, розовенькие, пяточки маленькие такие, носик крохотный. Моя дочь.

Настя смеялась: «И не знала, что ты у меня такой отец хороший будешь, такой нежный». А я – будто чувствовал, что недолго мне мою кнопочку лелеять… Кнопочка моя…

У отца Валериана перехватило дыхание. От старого ворчливого отца Феодора он никак не ожидал подобной нежности и рассказа такого. Замер на месте, боясь сбить рассказчика, потревожить движением или звуком.

– Люльку ей сделал красивую, удобную, прям загляденье, а не люлька, аж соседи приходили смотреть, опыт перенимать. А потому что – с любовью… Выйду с ней на улицу, укутаю бережно – ветерку не давал на нее дунуть… Покажу кур, петуха, коровку. А она – умница такая, еще года не было, уже всё понимает, уже лепечет что-то свое младенческое.

Рано стала на ножки вставать, я для нее уж и стульчик маленький сделал, удобный такой, и столик. Настя смеялась: «Рано, ребенку года нет! Ты бы уж сразу и парту, и сундук с приданым…» А я торопился, как чувствовал: ненадолго счастье мое.

И, правда, ненадолго: война. Нас со Степкой в первые дни – в военкомат. Собирался недолго: в нагрудный карман – военный билет, повестку. В другой, ближе к сердцу – образок Пресвятой Богородицы, Казанская иконочка, любимая – я, вишь, на Казанскую родился. Фотографию Насти с собой взял, а дочку не успели сфотографировать: в деревне фотографа не было, а в город не ездили с младенцем. В дорожный мешок кусок мыла, хлеба краюху, полотенце.

Попрощался с рыдающей женушкой, Кнопочку свою к сердцу прижал. Идем, дорога пыльная, солнце жарит, обернусь, посмотрю на деревню родную, а сердце замирает…

В военкомате очередь. Стоим на улице, по одному запускают. Я зашел, а Степка на улице свою очередь ждет. Вручили мне вещмешок, белье, брюки, гимнастерку, шинель, кирзовые сапоги и пару фланелевых портянок. Переоделся. Слышу: на улице крики, суматоха, шум машин. Танки немецкие.

Ну, что сказать… Ни оружия, ни палки в руках. А что палка?! С палкой на танки не пойдешь. За танками немцы. Мы и очухаться не успели: всех, кто в форме, – в плен, гражданские разбежались. Одно мгновение нас со Степкой разделило и судьбу нашу решило. Минуты… И – судьбы разные совсем.

Он в родной деревне оказался, партизанил потом. Я – четыре года в плену. А ты говоришь – фронтовик…

Отец Феодор замолчал. Родник шумел тихо, умиротворяюще, солнце ушло из зенита, светило где-то сбоку, оживились после полуденной жары птицы, лес наполнился своими таинственными лесными звуками.

– Про плен что рассказывать? Читал «Судьбу человека»?! Кино смотрел?! Так вот – всё грубее, грязнее, страшнее. Маршевая эвакуация пленных по бездорожью, знаешь, как называлась? Марш смерти. Ежесуточный переход – по 40 км. У колодцев останавливаться нельзя. Из лужи напьешься, травинку, корешок в рот – и дальше. Понос начинается, и ты не жилец. Остановишься на обочине, портки спустишь – тут же стреляют. Капустные листья на поле, ржаные колоски – что успел схватить на ходу – твое. Проходили мимо сгоревшей деревни – картошка у печки. Бросились к ней – а в толпу из автоматов.

Затем железная дорога. Вместимость вагона – человек сорок, а нас все сто загнали. Ни отхожего места, ни питьевой воды. Как я выжил? Из вагона нас через трое суток человек двадцать своими ногами вышли, остальные уже мертвые.

Дулаг – это пересыльный лагерь, фильтрация по национальности, званию, профессии… Рядовых и младших командиров в шталаги, офицеров – в офлаги. Кусок хлеба, пшено. Ели траву, сухие листья, корешки, кору деревьев. Первое время ночевали в отрытых в земле норах – как звери. Люди ломались как сухие спички. С ума сходили.

Молиться? Нет, тогда я толком молиться не умел. Сначала стыд жег огнем: вместо того чтобы с оружием в руках защищать любимых – я в немецком плену падалью питаюсь.

Потом чувств не осталось, только держала меня Кнопочка моя: помрет батька – на кого дочку бросит?! Жил ради дочери и жены. Как они без меня?! Не мог позволить себе такую роскошь – помереть. Приходилось жить… Зубы стиснуть, точнее, то, что от них осталось, – и жить…

Позднее немцы стали получше к пленным относиться: рабочая сила понадобилась – остарбайтеры. В барак перевели. Папиросы даже стали давать – по сорок штук в месяц. В шахте работал по четырнадцать часов. Ладно, сынок, утомлять тебя не буду. Это можно роман писать…

Освободили нас наши, а мы как чумные – ни радоваться не можем, ни плакать. Оцепенение. Психологический ступор. Потом через сборно-пересыльный пункт Наркомата обороны под конвоем – в спецлагерь НКВД для проверки. Сдался в плен? Десять лет лагеря, только уже на родине. Что ж… Я никогда не роптал…

Спецконтингент. Опять работа, лесозаготовки. Тут хоть радость была, что не под землей, а на воле, в лесу. И работал на своих, не на врагов. Так что это было совсем другое дело, хотя тоже тяжко…

Вот там произошло второе счастье в моей жизни. Там я встретил отца Захарию, нашего духовника. Тогда его иначе звали, это он в монашестве – Захария. Он срок отбывал как священник. Ему еще тяжелее моего приходилось: у меня жена с одной дочкой, а у него жена с четверыми детишками малыми без него осталась – с голоду помирать.

И хоть были мы ровесники, он – за отца мне стал: такая силища в нем духовная была. Он меня научил молиться. Это было мое самое ценное приобретение. Божий дар. Глас хлада тонка – и неземная тишина, покой душевный среди лагерных бесчинств.

А про превратности судьбы он мне всё объяснил, сказал так: «И думать не смей, что всё случившееся с тобой – без попущения Божия. Что кто-то тайком, без ведома Божия, ночью руку протянул – и тебя сюда доставил. Промысл Божий – он непостижим… Поймешь, когда испытания и скорби закончатся, – тогда всё поймешь и Господу спасибо скажешь. За каждую скорбь в ножки поклонишься… А пока вооружись терпением и совесть храни».

Вот я сейчас только понял. Отец Иоанн (Крестьянкин) говорил: «Господь всевидящ, а мы весьма близоруки». Видишь: 90 лет мне, и Господь удостоил меня великой милости – схимы. Давно Степка умер, лет тридцать тому, и Настя умерла. А я молюсь за них за всех. И буду молиться. От судеб Твоих не уклонихся, яко Ты законоположил ми еси.

– Отец Феодор! А после лагеря вы к жене и дочке разве не поехали?!

Схимник помолчал и сказал неохотно:

– Поехал, не удержался. Знал, что не нужно ехать. Поехал. Ночью, крадучись, как тать, зашел в родную деревню, тихо постучался в ближнюю к лесу избушку. Боялся потревожить, боялся помешать. Что предчувствовал – то и оказалось. Тетка моя престарелая, единственная родственница, долго не могла меня узнать, сначала кричать хотела: за разбойника приняла. Я ей как в детстве: «Ненька, ненечка, то я – племяш твой».

Всплеснула руками: они меня давно похоронили, шутка ли – четырнадцать лет. Рассказала она мне, что Настя ждала меня всю войну и после войны три года. Любила меня Настя. А потом вышла замуж за Степана, и растут у них двое сыновей. А дочка моя уже невеста почти.

Весь день я в баньке сидел, а как стемнело, прошел огородами к родной избе, посмотрел на свет в окнах, посмотрел, как дружная семья за столом вечеряет. Настя постарела, но всё еще прежняя – моя Настя. Девушку видел невысокую, ладную такую, на стол накрывала – всё в руках только мелькало. Неужели доченька моя?!

Долго стоял. Потом развернулся и ушел.

Вот тебе, сынок, и мгновение! Если бы не успел я войти в военкомат – по-другому бы судьба сложилась… Только прошлое не имеет сослагательного наклонения… А ты говоришь…

Не переживай, надолго ты в этом городском монастыре не задержишься. Месяца два-три от силы – и к нам вернешься. И Афон от тебя никуда не уйдет.

– Как три месяца? Почему три? Как вы это знаете? Предполагаете так, да?

Отец Феодор только улыбнулся. Тяжело поднялся со скамейки:

– Пора, отец Валериан.

Внезапная догадка пронзила инока:

– Отец Феодор, дочь вашего фронтового товарища – это ведь на самом деле – ваша Кнопочка?!

Старый схимник отвернулся и медленно пошел по тропинке.


***


В городском монастыре потрудился отец Валериан два с половиной месяца и вернулся к родной братии. Он стал особенно нежно относиться к старому ворчливому схимонаху, отцу Феодору, а отчего – никто не знает. А сейчас отец Валериан находится в отпуске – на Афоне.



10 июля 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/put/72109.htm
Записан
Страниц: [1] 2 3 4
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by MySQL Powered by PHP Valid XHTML 1.0! Valid CSS!