Русская беседа
 
15 Августа 2018, 07:20:13  
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
 
Новости: ВНИМАНИЕ! Во избежание проблем с переадресацией на недостоверные ресурсы рекомендуем входить на форум "Русская беседа" по адресу  http://www.rusbeseda.org
 
   Начало   Помощь Правила Архивы Поиск Календарь Войти Регистрация  
Страниц: 1 [2] 3 4
  Печать  
Автор Тема: Рассказы Ольги Рожневой  (Прочитано 14463 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #15 : 03 Августа 2014, 12:49:25 »

Санькина доля. Рассказ

Ольга Рожнёва


В новую жизнь

Желтый теплый песок грел босые ступни, мягкий, манкий, он мог соперничать с золотистыми россыпями лучших курортов мира, но в Прохоровке его достоинства ценила только чумазая малышня с соломенными, выгоревшими на солнце макушками. Большая, шумно вздыхающая лошадка, несмотря на жару, ступала бодро, а колеса телеги хоть и утопали в желтом, но крутились бойко: невелика ноша – Санька да Ленька.



19-летний Ленька правил не спеша, сочувственно посматривал на сестру, желая утешить, тянул тихонько:

   Летят перелетные птицы
   В осенней дали голубой,
   Летят они в жаркие страны,
   А я остаюся с тобой.


11-летняя Санька, спрыгнув с телеги, шла рядом, часто оглядывалась на родной дом. Маленькая фигурка матери уже скрылась из вида, но навсегда осталась в памяти: мама Дуня кивает головой, а руки, большие, натруженные, с узловатыми шишками вен, тянутся к губам, останавливают рвущиеся рыдания – не пугать дочу. Это потом она упадет на железную кровать с подушками горкой и зарыдает горько, безутешно: уехала дочушка, кровинушка уехала…

А всё сумка, старая дерматиновая сумка – да будь она неладна! Давно бы выкинуть, уничтожить, сжечь, нет же, хранила. Дохранилась… Оставайся теперь одна, как была одна всю жизнь! Да ладно, чего уж теперь… Лишь бы дочушке, Санечке, хорошо было!

   А я остаюся с тобою,
   Родная навеки страна!
   Не нужен мне берег турецкий,
   И Африка мне не нужна!


Санька ехала в новую семью – к отцу, к родным братьям и сестрам. А было их ни много ни мало – двенадцать человек! Сердце обмирало в предвкушении новой счастливой, веселой и дружной жизни. По детской бестолковости не пожалела маму Дуню, обняла крепко, чмокнула в обе щеки, сама – вся там, в приключениях будущего. А мама – так она всегда мама, никуда не денется, будут в гости друг к другу ездить!

Брат с сестрой были очень похожи: светлые волосы, серые глаза жителей северных русских деревень. Толстая, тугая пшеничная коса, длинные черные ресницы Саньки, каждый взмах – как крылья бабочки, загорелые коленки длинных, не по-деревенски стройных ног – лет через пять-шесть обещали обернуться грозой для будущих женихов.

Ленька заботливо накинул на голову сестры легкий платочек – чтобы не напекло жаркое июльское солнце. Родной брат… Когда-то, в такой же жаркий июль, он спас Саньку от страшной смерти: не успела родиться – чуть не похоронили.


Не сметь ее трогать – она живая!

Татьяна умерла на третий день после родов, оставив сиротами четверых детей и крошечного младенца, дочь Александру, названную в честь отца. Шел 1944-й, от отца после краткого отпуска по ранению не было весточек. Потом пришел синий конвертик с синими же расползающимися чернилами: «Пал смертью храбрых, защищая Родину».

     

Татьяну сразу стали хоронить: жара, духота. Трое детей выли на разные голоса, молчали только старший и младший. Восьмилетний тогда Ленька оставался за главу семьи и не мог позволить себе рыдать, а младенец Санька плакать не могла от слабости. Изредка попискивала, и счет ее жизни шел уже не на дни, а на часы.

Голод царил в деревне, властно распоряжаясь судьбами, и родная, тоже многодетная, тетка над могилой сестры, оглядывая в ужасе сирот, предложила:

– Давайте младенчика положим рядом с Татьяной, всё равно помрет… Так чтоб ни она, ни мы не мучились – пускай с мамкой останется…

И Ленька спас сестру, гневно крикнул:

– Не сметь ее трогать – она живая!

Тетка раздобыла стакан муки, развели водой – помянули маму.

А после поминок Ленька принес в сельсовет, положил еле кряхтящего, плохо пахнущего младенца на стол председателю:

– Наш папка на войне погиб, а это дочь погибшего за Родину фронтовика!

Лысый председатель с пустым рукавом поскреб единственной рукой затылок, и жернов Санькиной судьбы закрутился от смерти к жизни.

Быстро нашли женщину 49 лет, Евдокию, Дуню, которая работала на счастливейшем месте – в вожделенной пекарне. Дали карточки, назначили пенсию, и бездетная вдова оказалась матерью. Таскала младенца с собой на работу, где Санька, напившись вдоволь жирного козьего молока, спокойно почивала среди груды тряпья, а Дуня поминутно подскакивала, любовалась на дочушку, подтыкала самодельные пеленки, надышаться на чудо не могла.

Через три месяца в упитанном, радостно гулящем младенце с перевязочками на ручках и ножках вы не узнали бы заморыша, чей жалобный писк свидетельствовал только о скором конце.


Горшок с кашей

Судьба Евдокии складывалась трудно. Родилась в 1895 году, росла и воспитывалась в вере и благочестии, рано потеряла родителей и, единственная из семьи, веру пронесла до конца жизни, не дрогнув и не убоявшись безбожного государства.

Семеро братьев умудрились когда-то выдать ее, шестнадцатилетнюю, за старика, позарившись на его хозяйство и большой дом. И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое. Жизнь со стариком не сложилась, дети не родились, хозяйство конфисковали, и молодая вдова коротала век одна-одинешенька.

Всю жизнь мечтала о детишках, и Господь не посрамил упования кроткой, смиренной души. Дорвавшись до заветного материнства, Дуня боялась потерять дочушку, боялась возвращения фронтовика, и, как выяснилось позже, ее сердце тревожилось не напрасно.

Отец Саньки оказался жив. Тяжелораненый, он долго лежал в госпитале и вернулся в родную деревню только в 1946 году. Но Евдокия об этом не узнала, так как уехала с младенцем раньше. Желая сохранить тайну появления у нее ребенка, сорвалась в далекую Олонецкую область, в колхоз.

Работала, получила жилье – и счастью не было предела. Правда, за неимением бабушек-дедушек дочушку приходилось оставлять одну. Одну, да не совсем. Собираясь на работу, упадет на колени перед старыми иконами (уберегла, сохранила чудом):

– Матушка-Заступница, Царица Небесная, тебе вручаю доченьку свою! Защити, убереги от всякого зла! Святителю отче Николае, помоги! Ангел-Хранитель, моли Бога о нас!

И в течение дня не раз помолится о дочушке, прошепчет горячо: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою…»

Старалась Дуня и по-человечески дочу утешить: и игрушек нашьет, и кукол смастерит. Даже клоун был у Саньки, и звала она, трехлетняя, этого клоуна замысловато и длинно: Гринь-тинь-тинь-чик. А только такое имя и могло быть у этого чудесного разноцветного клоуна! Это медвежонок – Степка, кукла – Галя. А клоун сказочный – только Гринь-тинь-тинь-чиком и мог зваться.

Мама варила вкуснейшую овсяную кашу. Ах, что это за каша была! В сытые годы нового века вспоминала Александра мамкину кашу, томленную в печи для дочушки, да со сливочками. Поставит мама горшок с кашей на пол в углу, рядом питье: молоко, воду. Санька ползает, играет. Проголодается, подползет к горшку с коричневой сладкой пенкой по краям, поест, дальше играет. Мама придет: где Санька? Умаялась, под столом спит…

А Пресвятая Богородица и святитель Николай Чудотворец с образов ласково смотрят: присмотрели, уберегли.

Хорошо они с мамой жили. А в четыре года Санька испытала ужас. Кошмар просто. И кошмар этот никак не заканчивался целых два года.


Кошмар

В четыре года оказалась Санька в детдоме. Как оказалась и где мама – сама понять не могла. Запомнила, как целый день не выпускала подол нянечки и рыдала-рыдала, до истерики, до заикания: «Где моя мама? Когда мама придет?»

   

Детдом 1948 года был местом сталинского духа, с суровыми порядками и строгим воспитанием. Врезался в память эпизод: детдомовцы на прогулке, и Санька с вечно голодным, ноющим животом, пытаясь обмануть голод, забралась на сугроб, отломила с крыши веранды сосульку. И сосет, и лижет, отбиваясь от голодных конкурентов. Воспитательница приказала бросить ледяное сокровище, но сил исполнить приказ не хватило.

После возвращения группы с прогулки все сели за столики. На столах – жидкий суп, морковная котлета с кашей, детдомовская радость – компот. Санька – только за ложку, а ей – раз – и под нос другую тарелку ставят. А в тарелке – снег.

– Ешь вдоволь! Учись старших слушаться!

На всю жизнь запомнила эту тарелку со снегом. На воспитателя обиды не держала: она не злая, просто так принято было воспитывать маленьких детдомовцев – в строгости.

А через два года мама вернулась. Худая, стриженая, постаревшая, совсем-совсем седая, обняла дочушку, прижала к сердцу, дрожащими руками протянула воспитателю помятую справку: «Гражданке Евдокии, освободившейся из заключения, разрешается забрать из Олонецкого детского дома дочь Александру, шести лет».

Санька узнала маму: у старушки в лохмотьях были мамины глаза, а в глазах – мамина любовь.

– Мамочка, где же ты была?!

– В тюрьме сидела, доча.


В тюрьме

Евдокия, работящая, справедливая, быстро стала в колхозе бригадиром. Работала бригада ее на совесть. Закончилась посевная, посеяли зерно, осталось полмешка пшеницы. Один из бригады, многодетный сосед Иван, просит-умоляет:

– Сейчас домой приду – детям есть нечего, аж возвращаться не хочется, в голодные глаза детские смотреть… Дай хоть горсточку зерна – детишкам затируху сделаю…

И Дуня насыпала ему в карманы две пригоршни пшеницы.

Пошел сосед домой, да, видать, не в добрый час. А по дороге:

– Иван, дай, что ли, закурить!

Он в карман полез – а оттуда зерно посыпалось.

– Ты где это зерно взял?

– Да вот Дуняшка дала…

Ну и им дали. Ивану четыре года, Евдокии два. Хорошо, шел 1949-й. Десять лет назад за то же самое получили бы расстрел с конфискацией имущества, а при смягчающих обстоятельствах – лишение свободы на срок не менее 10 лет. И осужденные по этому закону, так называемому «закону о трех колосках», не подлежали амнистии.

А уж как молилась Дуня в лагере за дочку – знает только Царица Небесная. И Пресвятая Богородица помогла, не оставила: доча жива-здорова, и мамке ее вернули, что по тем временам случалось нечасто.


Старая сумка

После тюрьмы пришлось переезжать в другую деревню, искать работу: кто же доверит работать в колхозе расхитительнице социалистической собственности?!

Евдокия трудилась в геологоразведке разнорабочей, потом на лесозаготовках лесорубом, потом травму получила, и осталось одно подходящее занятие – легкий труд: уборщицей. Ведра тяжеленные, грязь вывозила тоннами, но, по сравнению с лесорубом, полегче, конечно, получалось. А было в ту пору ей уже под шестьдесят.

Санька окончила четыре класса сельской школы, а больше классов в этой школе и не было. Нужно отправлять дочу учиться в район – а это для Дуни как нож острый да в самое сердце. К чужим людям… И оставлять без образования дочушку тоже нельзя, вон она какая смышленая растет – большим человеком станет, может, врачом, может, учительницей…

А тут случилось непредвиденное. Мама ушла на работу, а у дочи каникулы, сама себя развлекает. Нашла в чулане старую дерматиновую сумку, в платок завязанную, развязала, содержимое вытряхнула. Вот справка мамина об освобождении, вот еще бумажки старые… Читает вслух: папа убит, мама умерла, эта мама неродная…

Дуня заходит.

– Мам, а ты мне неродная, да?

Так ноги и подкосились. Села на пол, заплакала.

– Мамочка, не плачь, ты мне самая родная! Только вот скажи: есть у меня братья и сестры?

Долго думала Дуня: сказать? нет?

– Есть.

– Мам, а напиши им письмо! Вдруг они меня ищут?!

И Дуня не смогла отказать, не хотела лишить дочу родных людей. Да и о своем возрасте задумалась: Саньке одиннадцать, а ей уже шестьдесят. Случись что, а у дочушки и родных нет… Написала.

И – тут же ответ пришел. Два конверта. Первый – из сельсовета: отец Александры жив-здоров, имеет семью.

Второй от отца:

«Уважаемая Евдокия, очень благодарен вам за воспитание моей дочери. Я долго искал ее после войны. Алименты платить не смогу, так как работаю в колхозе и денег не получаю. Если вы согласитесь отдать мне мою дочь, я с радостью ее заберу».

Утаить письма хитрости не хватило у Дуни – эх, нехитрая она была да нерасчетливая. Пенсию с дочери погибшего фронтовика тут же сняли, как узнали, что отец жив, а зарплата уборщицы – 20 рублей. Тут уж учиться в район дочу никак не отправить. Что делать?

А у отца школа-десятилетка… Вот так и случилось, что в жаркий июльский день лошадка увозила Саньку всё дальше и дальше от мамы в новую жизнь. Санька радовалась: едет к братьям и сестрам, к родному отцу. Только не знала, не догадывалась – куда едет…


Новая семья

Большое село на 400 дворов, большая изба, в ней две комнаты и кухня. Навстречу Саньке высыпало так много народу, что она испугалась. Хотелось зажмуриться, но пришлось превозмочь себя: всем кивать, со всеми здороваться. Прибежали соседи, всем в диковинку: отец дочку нашел.

Поставили на стол блестящий самовар на два ведра. Санька дичилась: она у мамы одна росла, а тут такое количество народу, сразу всех не запомнишь, по именам даже – и то не упомнить. А старшая сестра шепчет:

– Саша, нас у мамы было пятеро, папа женился на тете Анисье с двумя детьми, и еще пятеро родились после войны. Так что у тебя одиннадцать братьев и сестер.

Отец Александр Данилович – среднего роста, широкий в плечах, коренастый, волосы седые, но еще не старый, крепкий мужчина. Единственный работник в семье. Мачеха не работала, да и когда ей работать: с утра до ночи крутилась по хозяйству. Старший Ленька учился в училище, младшие в школе, совсем маленькие дома. И прожила Санька в родной семье семь лет – с 11 до 18.

     

Только потом поняла, осознала: ведь отец мог от нее отказаться. Он работал в колхозе за трудодни, а дочь не бросил. Вот когда позже взрослой Александре жаловались знакомые: дескать, и хотели бы второго родить, да жилищные условия или зарплата не позволяют, зачем нищету плодить?! – вот тогда ей и вспоминался большой стол, за которым не было лишних ртов, и милостивый Господь на каждого посылал его долю. Господь крепость людем Своим даст, Господь благословит люди Своя миром…

Картошка рассыпчатая, капуста ядреная, хрустящая, наливные помидоры, пупырчатые огурцы… Две коровы, бараны – на шерсть и на мясо, утки, кур штук пятьдесят, гусак и семеро гусынь, а у каждой гусыни по семеро гусят… Огромный погреб, набитый льдом, а там свежайшие продукты…

Мачеха продавала яйца. Одной картошки сажали 40 соток, чтобы прокормиться. Сладостей не пробовали, их считали за роскошь, за безделицу, но на столе всегда были хлеб, овощи, ягоды, если нет поста – молоко, творог, мясо. Малышей в молочном не ограничивали. Братья ловили рыбу.

Анисья готовила вкусно: пирожки с капустой, картошкой, морковью, земляникой, смородиной. Вареники, зимой – пельмени, жаркое – картошка с молоком. Курник: тесто, пшено, картошка, курица или утка – и в печку.

Санька всегда была благодарна отцу за то, что научил трудиться. У мамы она – сама хозяйка, мама баловала единственную дочку, у отца же – не до баловства. В доме – закон: если сказали что-то сделать, нужно обязательно сделать. Каждый должен работать. Такой семейный монастырь с послушаниями. Если мачеха дала послушание, а ты не выполнил – выйди из-за стола: кто не работает – тот не ест. Но такого на Санькиной памяти почти не встречалось.

Задания-послушания давались справедливо – по способностям, а кормили – по потребностям. Малыши могли подмести двор, насобирать ягод для пирога, постарше – ухаживали за скотиной, носили воду, пололи огород. Картошку копали вместе, только мешки успевали завязывать. С молитвой, с благословением…

Так что Александр Данилыч далеко опередил Никиту Сергеича по строительству справедливого общества в отдельно взятом государстве: никаких реорганизаций и управленческих экспериментов, никаких тебе ротаций руководящих кадров и перетряски правящего слоя, никаких экспериментов с кукурузой.

Дом и сарай из кирпичей, а кирпичи самодельные – из соломы и глины; летом в доме прохладно, зимой тепло. Знали люди, как построить, чтобы хорошо жить… Это вам не панельные дома: построят кое-как и сидят – зубами от холода лязгают…

Спали младшие – на печке, старшие – на полу, в углу телята, ягнята… Стали малыши подрастать – миром поставили семье новый дом. Санька навсегда запомнила, как собралась вся сельская улица. Мужчины сруб поднимают, крышу ставят, дети с лопатками бегают – мох утыкают. Женщины столы накрыли. Всё дружно, весело… За день дом поставили! А потом уже плотники делали полы, окна вставляли.


(Окончание следует)
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #16 : 03 Августа 2014, 12:50:10 »

(Окончание)


Дети не только работали – давали им время и на отдых, и на прогулки. Любили ходить в лес, травы ели, корешки знали. Зайцев гоняли, мальчишки рыбачили, девчонки купались в реке. Играли в войнушку, футбол, катались зимой на лыжах.

Из их семьи никто не был ни октябренком, ни пионером. Храм – в семи километрах от села, и ходили туда нечасто. Но ходили. Дети обязательно причащались два раза в год: на зимних и летних каникулах, получалось – в пост. Дома был молитвослов для взрослых и детский, от руки написанный Ленькой.

Сказать, что жили идеально, – нельзя, но старались – по справедливости, с Божией помощью. Освящали день и труд молитвой.

– Леня, а вы всегда такие верующие были?

– Нет, не всегда. Мама (ты ее не помнишь, она очень хорошая была) рассказывала, что одно время село наше очень от веры отстало.


Рассказ о пастухе

В 1930-е годы закрыли в селе церковь, у нас дедушка священник был, так его арестовали и увезли. До сих пор ничего о нем не слышно. Храм закрыт, а в клубе танцы-песни. Частушки безбожные да похабные появились.

А у нас в селе жил очень верующий пастух, дед Ефим. Вот он всегда мимо закрытого храма идет – перекрестится. Пасти идет – молитвы вслух читает. Ему председательша Дарья при всём народе выговаривает:

– Отсталый ты старикашка! Все уж знают про атеизм, про научно мирозрене, а ты всё по старинке живешь!

– И буду так жить – и вам советую.

 

Народ слушает: какой-то пастух да с самой председательшей спорит – посмеиваются, балагурят. Дарья, женщина крупная, мощная, над маленькой фигуркой деда Ефима нависла, от гнева раскраснелась:

– Да чем ты можешь доказать, что Бог есть?! Ты сам-то видел Его когда?! После смерти в лопух вон превратишься – вот и вся твоя душа, вот и всё твое бессмертие!

– Я, Дарья, человек старый. Долгую жизнь прожил, и конец мой не за горами. А вот как помру, ежели у Господа милость обрету, вам с того света для вразумления весточку подам. А тебе, Дарья, на особинку весточка будет. Для покаяния.

Так серьезно и сурово сказал, что народу балагурить расхотелось, пошли по домам. И председательша угомонилась, на прощание насмешливо бросила:

– Буду ждать твою весточку!

И что ты думаешь? Месяца не прошло, как помер дед Ефим. Внучка его три дня по нему Псалтирь читала не таясь. А как похоронили – на следующее же утро чудо случилось, какого отродясь в селе не бывало.

Утром, до петухов, вся-вся скотина до малейшего ягненка оказалась выведена со дворов. Выведена, выстроена у старого закрытого храма чуть не в шеренгу. И стоят: коровы, бараны, лошади – весь сельский скот. Стоят, не разбредаются, словно кто-то невидимый их держит.

– То дед Ефим обещанную весточку послал, – пронеслось в народе.

А Дарья с утра из окна полураздетая выскочила, весь день по селу металась с взглядом безумным и на все вопросы только одно твердила:

– А мне на особинку, а мне на особинку…

Председателем больше работать не стала. Знаешь уборщицу в школе? Так это Дарья и есть та самая. Частушки похабные в селе петь перестали, достали иконы из сундуков, кто попрятал, про Псалтирь вспомнили.

Вот такую весточку дед Ефим общине послал.


Санькина обида

Случались искушения и скорби – а куда без них? Анисья относилась к новому члену семьи настороженно, приняла без радости. Став взрослой, Санька в полной мере оценила терпение мачехи, ее подвиг: воспитывать семерых родных детей, да еще взвалить на себя ношу чужих пятерых! Могла бы воспротивиться отцовскому решению взять Саньку домой – имела полное право: законная жена. Не воспротивилась, слова против не сказала, а ведь приходилось и готовить, и стирать на всю огромную семью.

Иногда не выдерживала, срывалась. Как-то ребятишки играли, и вдруг самому младшему прищемили руку в двери. Малыш закричал от боли, заплакал. Анисья вылетела с половником, и кто-то из детей, испугавшись наказания, показал пальцем на чужачку. Мачеха, не разбираясь, стукнула огромным половником Саньке по лбу. Больно! Сразу шишка стала расти.

Слезы потекли от боли и обиды: только своего папку нашла – и так обижают. Санька в слезах громко крикнула:

– Ухожу от вас! И пока папка за мной не придет – я к вам не вернусь!

А у нее появилась школьная подружка, Светка, которая росла в семье одна. Санька к ней и отправилась. Мама подружки, тетя Римма, увидев огромную разноцветную шишку, расстроилась:

– Вот что значит неродная мать! Да она убить тебя так могла! Садись, деточка, к столу, там, где есть три тарелки супа, всегда и четвертая найдется.

Прожила Санька у тети Риммы неделю. Приходит за ней Ленька:

– Саша, пошли домой!

– А почему папа не пришел?

– Как тебе не стыдно! Папа один на нас всех работает, а ты тут такие фокусы выкидываешь! Тетя Анисья сама жалеет, что тебя ударила. Под горячую руку ты попала…

Тетя Римма головой покачала, потом тоже посоветовала:

– Что делать-то, Санечка?! Иди уж домой…

Отец не сказал Саньке ни слова… Анисья тоже промолчала, только за ужином подсунула кусок побольше да послаще – видно, сама переживала.

Были и другие неприятности и даже скорби у Саньки, про все не расскажешь, но в целом жилось ей в родной семье хорошо. Много лет прошло с тех пор. Давно нет в живых ни отца, ни мачехи. Александра молится о них. За отца: не оставил, взял к себе, научил трудиться. За мачеху: какая бы ни была – взяла чужого ребенка, не отправила обратно, заботилась.


Рассказ Леньки про находку

Из всех братьев и сестер Санька больше всех сблизилась со своим спасителем Ленькой, и он частенько рассказывал ей разные истории. Вот одна из них.

   

Рядом с селом раньше был небольшой мужской монастырь. В 1923 году монастырь закрыли, почти всех из 80 монашествующих уничтожили. Кого расстреляли сразу, кого сгноили в тюрьмах, в ссылках, в лагерях. В монастыре работала лесопилка, храм использовали как склад, в кельях жили мирские люди – в общем, как по всей стране.

В конце концов разрушили храм и кельи, и поруганный монастырь зиял пустыми окнами. Ребятишки из села иногда гуляли по развалинам. И вот как-то десятилетний Ленька отбился от стаи мальчишек, будто услышал чей-то голос, чей-то зов.

Пошел на этот зов и, не отдавая себе отчета в том, что делает, зашел в полуразрушенную деревянную келью, поднялся по ветхой скрипящей лестнице и уверенными шагами отправился в угол чердака. Сунул направляемую кем-то невидимым руку под застреху и вытащил, потрясенный, старую, перевязанную полуистлевшей, когда-то голубой лентой картонную коробку.

Ленька так и сел на пыльный пол. Он сидел и смотрел на солнечный луч, протянувший свою нить к нему в руки. Тишина, не слышно голосов друзей, в свете луча всё вокруг казалось странным, нереальным – время остановилось. Золотистые тени мелькали по чердаку, и было ясно, до холодка, до зябких мурашек по спине в жаркий летний день: он не один здесь.

Медленно открыл коробку – там лежал большой золотой крест на цепочке. Ленька подумал, потом бережно поцеловал крест – и время возобновило свой бег. Как будто дано ему было испытание, и он его прошел.

Ленька слез с чердака, к мальчишкам не пошел, один вернулся домой и отдал находку отцу. Отец благоговейно приложился к кресту, спрятанному тем, кто скорее всего принял мученическую смерть и кто позаботился о своей святыне и привел ребенка к ней.

Потом отец унес крест в соседнее село в действующий храм и отдал служащему священнику. О находке рассказывать запретил, и Санька стала первой, с кем спустя почти десять лет Ленька поделился своей тайной.


Возвращение деда-священника


Фото: А.Заболоцкий / Expo.Pravoslavie.Ru

 Через год от приезда Саньки в родную семью случилось важное событие. Темным зябким осенним вечером, когда семья вечеряла, а в печке мерно гудел огонь, в дверь постучался старый грязный нищий, одетый в лохмотья. Анисья вынесла ему хлеба и кружку молока, подумала-подумала и завязала в узелок несколько вареных картофелин, помидоры. Но бродяга не уходил, всё сидел на лавке у избы, и свет, падавший из окна, освещал его застывшую худую фигуру.

Отец вышел, и вдруг с улицы донеслись непонятные звуки: смех, плач, восклицания. Когда семья гурьбой высыпала на двор, отец держал седого бродягу в объятиях. Нижняя челюсть бродяги дрожала, и видно было, что он совсем беззубый.

А отец обнимал его с неожиданной нежностью и только повторял сквозь слезы:

– Батя вернулся! Батя вернулся!

Это и был тот самый дед-священник, о котором рассказывал Ленька. Отец Серафим отсутствовал в родном селе два десятилетия: тюрьма, лагерь, поселение.

Служить ему было нельзя, в избе он жить не пожелал, и отец со старшими братьями быстрехонько до заморозков поставил ему крохотную келью на краю огорода, ближе к лесу, утеплил, сложил небольшую печурку. Отец Серафим скоро обжился, будучи доволен малым: лежанка, табурет да часть икон из избы. Большую часть дня, а может, и ночи дед молился, зимой потихоньку чистил снег, летом ходил за травами, которые хорошо знал. Изредка приносил грибы.

Анисья по вечерам отправляла ему котомку с хлебом и овощами, кувшин с молоком; ел дед один раз в день и очень мало. Санька, еще до конца не обвыкшая в новой семье, первая вызвалась отнести незамысловатый ужин, и это стало ее обязанностью.

Со временем подружилась с дедом, ей нравилось сидеть рядом с ним в маленькой келье, где зимой трещал огонь в маленькой печи, горела лампадка, а летом стрекотали кузнечики и пахло душистым разнотравьем.

И отец Серафим проникся к внучке, беседовал с ней, наставлял, особенно когда стала подрастать, входить в девичий возраст.

Поучения его были мудры и полезны, запомнились Саньке на всю долгую жизнь. И представлялось, что сказаны они для нашего времени. Почему? Да потому что духовные законы не устаревают.


Наставления отца Серафима

2
Фото: А.Заболоцкий / Expo.Pravoslavie.Ru

 – Запомни, Сашенька: если человек не обучен технике безопасности – он опасен для производства; если же не знает духовных законов – он опасен для себя и для окружающих.

Человек может быть начинен страстями злобы, гнева, осуждения, памятозлобия… Природа их разрушительна. Когда мы попадаем в сферу действия страсти, мы даже язык теряем – перестаем разговаривать и начинаем браниться.

Можно сказать о себе: Господи, я носитель страстей нечистых. Даже когда говорю хорошие слова, могу испытывать при этом недобрые чувства – а часто именно так и бывает. Женщины жалуются: «Батюшка, я мужу ничего плохого не сказала – а он рассердился! Почему?» – А потому что в душе у тебя раздражение, осуждение, неприятие! Ум собеседника слышит слова, а душа принимает дух. А дух у тебя немирный…

– Как же быть, дедушка?

– Старайся отдалиться от обстоятельств жизни, храни дух мирен в любой ситуации… Храни свой телесный скафандр настолько, насколько он нужен для жизни. А внимание души переключи на то, чтобы быть с Богом.

И главное, Сашенька, береги свой чин! Какой чин? Запомни: если будешь правильно понимать жизнь, хранить свой чин жены и матери – это внесет правильный дух в твою семейную жизнь и передастся твоим детям.

– А в чем этот чин состоит?

– Женщина должна служить семье, жить не своей жизнью, а жизнью мужа и детей. Понимаешь? Любовь – это желание кому-то служить. Прочее, Саша, похоть. Семейная жизнь – это перестать жить для себя, жить для детей и мужа, служить семье. Если не слушать мужа, начальника своей жизни, которого даровал Господь, то мы разрушаем семью. У мужа мысли от Бога, у жены от мужа – единая плоть. Вот непослушная жена говорит: «Ребенок мой!» А Бог даровал ей ребенка через мужчину… Раньше был Домострой, знаешь такое?

– Это такой отсталый уклад жизни, дедушка, да?

– Хм… Отсталый… Этот уклад для женщины лучше всего был… Юную девичью душу хранили в семье от преждевременных увлечений, от страстей до замужества, чтобы она была цельной. А сейчас она в 15 лет влюбляется и растрачивает душевные силы (еще ладно, если только душевные), те силы, что предназначены только для одного мужчины – ее мужа…

– Дедушка, а если муж плохой?

– Бывает, Саша… Я вот тебе расскажу… Живу я на поселении, и народ тайком ко мне тянется. У всех свои скорби, у всех вопросы… Приходит ко мне мать семейства, бухгалтер по профессии, и жалуется: муж работать не хочет, бездельничает, а она всю семью тянет. Говорит: «Батюшка, вот, например, муж и жена в одной упряжке, муж, скажем, должен на себя 60 процентов ноши взять, а жена, скажем, 40. А мой муж не хочет брать ничего. Получается, я одна всю ношу везти должна?» Она, вишь ты, всё уже подсчитала, весь дебет-кредит! Я ей и отвечаю: «Нет, милая… Вот ты свои 40 процентов везешь – и слава Богу! Мужскую ношу ты по чину потянуть не можешь. Но если роптать не будешь, то 60 процентов ноши твоей понесет, знаешь, кто? Ангел! Да-да, головой не крути! Ангел, от Господа посланный, понесет ту часть ноши, которую твой муж должен был нести! И вдовам Ангел такой помогает, тем, у кого муж погиб или умер. И тем, кого бросил муж, разрушив свой мужской чин…»

– Ангел… Дедушка, а моей маме Дуне тоже Ангел помогает?

– А ты как думала?! Конечно! А будешь роптать и гневаться, и Ангел не сможет рядом с тобой находиться… Понимаешь ли?

Вот смотри, как бывает. Жены непокорны, скандальны, а мужья не хотят брать ответственность за семью на себя – все выходят из своего чина. Брошен чин – если муж ушел из семьи. А потом растут дети, и мы видим в детях себя: только помоложе и более растленных, если мы не задумывались о покаянии и передали им свои страсти.

Мы говорим правильные вещи, всё знаем, как правильно жить, но… Беда нашего времени – большая голова, набитая знаниями, и маленькие слабые ножки – закрытое для Бога сердце. А с такими слабыми ножками – что делаешь? Правильно, часто падаешь.

И слезы наши бесполезны: мы опирались на сломанную трость, а не на Бога. И вывод: плохие дети, плохие родители, плохие власти, плохое общество. А начинать нужно с личного покаяния.

Живи всегда с Богом, Саша. Пока есть хоть один храм рядом – всегда ходи в храм. Капельница, инъекция, анестезия. Капельница, инъекция, анестезия. Поняла? Нет? Исповедь, причастие, храм. Запомнила всё, что я сказал?

– Плохо, дедушка.

– Это тебе так кажется, доченька, потому что рановато тебе это слушать. Но делать нечего: моей жизни уже немного осталось… А придет время – и ты вспомнишь всё, что я тебе говорил, вспомнишь и поймешь. А сейчас пока запомни три правила на ближайшие годы. Первое правило: не принимай подарков от мужского пола. Второе: всегда ночуй дома. Третье: настраивайся на то, что замуж выйдешь только один раз. Нетрудные правила?

– Да вроде нет.

– Это пока тебе пятнадцать, они нетрудные. Помоги Бог, чтобы и дальше так было. Беги, хватит на сегодня. Давай благословлю на ночь. Храни Господь!


Мама Дуня

Санька регулярно получала письма от мамы, несколько раз на каникулах навещала ее. В выпускных классах ездить было некогда, и она больше двух лет не видела маму. Сдала выпускные экзамены, получила аттестат, и письма перестали приходить, как будто мама знала, когда нельзя мешать дочке, а потом расслабилась, отпустила туго натянутые вожжи. Санька запереживала, сорвалась с места, поехала.

   

Высоченные деревья стали меньше ростом, а просторная мамина изба превратилась в крохотный домишко. Это означало, что Александра выросла. И в самом деле, трудно было узнать в красивой, высокой, стройной девушке прежнюю Саньку.

А мама Дуня, лежащая на кровати, оказалась неожиданно маленькой, худой, старой. Ее парализовало после инсульта, отнялись правая рука и нога, сильно нарушилась речь, пострадала память.

Медсестра, живущая по соседству, грустно объясняла:

– Мама ваша очень по вам тосковала. Скучала сильно, унывала… Да и жизнь у нее нелегкая, сами знаете: одна тюрьма сколько лет отняла…

И Санька осталась с мамой. Устроилась работать в школьную библиотеку, вместе с медсестрой ухаживала за Дуней. И вот как велико было счастье матери, к которой вернулось ее сокровище: больная поднялась на ноги! Постепенно восстановилась речь, плоховато, но заработали больные рука и нога.

И прожила Дуня до 85 лет! Она всегда была глубоко верующим человеком и до конца боялась уйти без исповеди и причастия. Перед смертью пережила второй инсульт, впала в кому, но за три дня до смерти пришла в себя, исповедалась и причастилась. По ее молитвам и Александра выросла верующим человеком.

И сейчас молится обо всех близких. По ее просьбе имя мамы в рассказе оставлено настоящим – Евдокия. Помяни, Господи, рабу Божию Евдокию во Царствии Твоем. А нам помоги жить с молитвой и Твоим милосердием! Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!


31 июля 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/72636.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #17 : 14 Августа 2014, 12:04:58 »

О русских мужчинах

Ольга Рожнёва



Свердловский вокзал



Июльский воздух дрожал от жары, и вздохнули свободно только в прохладном помещении вокзала. Сидели на скамейках, на полу; вокруг – охрана, отлучиться нельзя. А отлучиться было просто необходимо! Он больше не мог сидеть на месте в двух кварталах от родной семьи!

Встал, подошел к окну: сновали пассажиры, бегали железнодорожники, пыхтели паровозы, теплушки ждали своих обитателей. Вот тебе и конец войне…

24 июня 1945 года Павел Сергеевич, 50-летний боец Красной Армии, встретил в Москве. Парад принимал сам товарищ Сталин. Говорил по-отечески:

– Вы, товарищи бойцы, совершили великое дело! Поздравляю вас с победой! А теперь вам нужно освободить Маньчжурию!

Так что домой вернуться не пришлось, хоть и был ранен, полежал в госпитале.

Далекая Маньчжурия ждала, и было совершенно непонятно, когда вернешься, да и вернешься ли вообще. Повидаться бы с женой, с сыновьями, с дочкой, что родилась без него в 1942-м, – это значит: уже три годика. Бегает, играет, а папку ни разу в жизни не видела…

Сбегать тайком домой да вернуться? Вот прямо сейчас тихонько пройти за спинами сидящих и – в город! Еще немного, вот патруль пройдет в другой конец вокзала и…

А если отойдешь – а эшелон тронется? Никто не знает времени отправки… Павел ходил вдоль скамеек, сжатые кулаки дрожат от напряжения, лоб морщинит думой.

В свои 50 он выглядел молодо: крепкий, широкий в плечах, подтянутый, только виски седые. Служил еще в царской армии, воевал в Первую мировую, был призван в 1914 году 20-летним парнем. Из их деревни взяли тогда шестнадцать человек, вернулись трое.

Царская армия запомнилась дисциплиной. За веру, царя и Отечество – не пустые слова! Там получил выправку на всю жизнь.

С начала Великой Отечественной его не призывали: староват. А потом стали брать и его возраст.

Загорелое лицо, открытый лоб, морщины – как шрамы, глаза умные, с прищуром, сразу видно: потрепала жизнь мужика. Потрепала, да есть еще порох в пороховницах, недаром молодые льнули к дяде Паше: рядом с ним, глядишь, и пуля мимо пролетит. Родись на 40 лет позже, именно ему посвятили бы песню – типичный батяня комбат, тот самый, что сердце не прятал за спины ребят.

То ли жизненный опыт, то ли пережитые скорби, а может, постоянная молитва, привитая с юности, чудом спасали в опасности.


Чудесное спасение

По степи мчится бортовушка, бойцов в ней – как селедки в бочке. В лицо сладковатый ветер степи, пыль по полю летит. Павел сидит у бортика, как всегда в дороге – молится.



Только что-то в сердце тревога, как оказалось, не напрасно: откуда ни возьмись – немецкий самолет. Стал кружиться и бомбить машину. А грузовик мчится вперед на полной скорости.

Ребята пригнулись все, только Павел пригибаться не стал, кричит:

– Выпрыгивайте, ребята! Рассредоточиться всем по степи!

А страшно на полном ходу прыгать… Павел только успел скинуть с бортовушки соседа и спрыгнул сам, покатился по земле, где руки, где ноги… Еще не успел на ноги подняться – взрыв, грузовик – в щепки!

И остались в живых только Павел и паренек, которого он столкнул с машины. Добирались до своих с такой болью в сердце! Чувствовали вину страшную, хоть и виноваты не были…

   Я знаю, никакой моей вины
   В том, что другие не пришли с войны,
   В том, что они, кто старше, кто моложе,
   Остались там. И не о том же речь,
   Что я их мог, но не сумел сберечь.
   Речь не о том. Но всё же, всё же, всё же…




Прошлое



Пока ходил по вокзалу, стал молиться. Повторялось самое подходящее:

– Уподобихся неясыти пустынней, бых яко нощный вран на нырищи. Бдех и бых яко птица особящаяся на зде…

Вернется ли из Маньчжурии? Не подошла ли жизнь к концу?

– Зане пепел яко хлеб ядях, и питие мое с плачем растворях… Дние мои яко сень уклонишася, и аз яко сено изсхох…

Не пора ли подводить итоги? Что ж…

– Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех воздаяний Его, очищающаго вся беззакония твоя, исцеляющаго вся недуги твоя, избавляющаго от истления живот твой, венчающаго тя милостию и щедротами, исполняющаго во благих желание твое: обновится яко орля юность твоя…

Давно ли белоголовый Пашка бегал без штанов по деревне? – один сын и пять дочерей: Акулина, Пелагея, Агриппина, Авдотья, Клавдия.

Семья крестьянская, крепкая, работящая. У отца всё получается, за что ни возьмется: хоть дом строить, хоть печь класть, хоть за скотиной ходить. И мама такая же: прядет, вяжет, шьет, вышивает, а уж готовить начнет – хоть всё село сбегайся! Пироги, шаньги в печи – запах невероятный!

Все в роду – очень верующие, богомольные, как их называли. Мама даже на улице с коровами ходит – и то всё с любовью. Все дела с молитвой. Брат у Пашки двоюродный, но как родной – так тот пешком с Урала в Киев ходил, в Киево-Печерскую Лавру. Молитвенник.

Пашка пока не знает, что свое богомолье брат никогда в жизни не забудет, что в трудные минуты жизни, коих много случится на веку, утешать будут золотые купола Лавры.

И, спустя 50 лет, состарившись, брат этот все свои накопленные деньги в Киево-Печерскую Лавру увезет и там оставит – на вечный помин души своей и сродников. Знакомые только пальцем у виска крутить будут, а он вздохнет счастливо, и отлетит душа, может, туда, к святым угодникам…

Детство кончилось рано. Мамка умерла седьмым ребенком, как говорили в деревне: родами умучилась. Везли в лекарскую да не довезли.

В 12 лет отправили в Екатеринбург – учиться на чеботаря – сапожника. Это дело Пашке очень понравилось. Нет ничего, и вдруг – ботинки или сапоги… Здорово! Мастер на ученика нарадоваться не мог: у тебя, паря, руки золотые!

Руки у него и впрямь росли откуда надо – скоро мог сам выполнять всю работу – от изящных туфелек с каблуком рюмочкой – шелковых и атласных, кожаных и замшевых – до модных ботинок на шнуровке, крючках или пуговицах. На заказ – сапожки из кожи, украшенные парчой. Катал валенки – мягкие, легкие. Шил тапочки.



Жизнь семейная

Женился Павел. Думаете, в городе остался? Правильно, не остался. Вернулся в деревню – там семейному красота! Родил сына, построил дом. Не бедствовали: ремесло чеботаря всегда выручало. Завели корову, лошадку.

Жена Александра шила на всё село. Машинка «Зингер» – где и взяли только?! Машинки стоили очень дорого… Встанет женушка рано утром, и прежде, чем подоить корову, уже блузку сошьет на заказ. Денег в деревне почти не было – натуральный товарообмен.

     

Павел никогда не пил и не курил. А зачем пить-то, если жизнь такая интересная?! Любил охоту. По снежку да с ружьишком – что может быть лучше? Морозный чистый лесной воздух пьянит лучше любой чарки… Дети у него носили лисьи шапки и даже кротовые. Сам и шил.

А летом – рыбалка. Красота! Плел сети, делал морды, сам наваристую уху варил – объедение, а не уха, пальчики проглотишь!

Стали всех сгонять в колхоз. Павел наотрез отказался и мгновенно сделался врагом народа. Хоть и батраков не имел, был признан зажиточным и подлежал раскулачиванию. Три семьи в деревне раскулачили, в том числе и семью Павла. Увели корову, лошадку любимую – как членов семьи отняли. Каково было это пережить?! Из дома, построенного своими руками, выгнали.

Председателем колхоза был родственник Павла, он позволил их семье уехать в другую деревню, иначе, скорей всего, сослали бы. Деревня Воздвиженка, а рядом всё русские деревни: Воскресенка, Знаменка, Никольская.

На окраине построили захудалый домишко: не было средств. Рядом болото, в подполе – вода. Крысы бегали – белые, черные, странного цвета, непонятные крысы…

В этом домике в 1942 году родилась дочка Инна, та самая, что и рассказала мне всю эту историю. Сестры у Павла были Агриппина – Груня, Пелагея – Паня, Акулина, а вот дочку наказал жене красиво назвать – Инна. Инна Павловна – красиво, правда?!

А пока – стоит поезд в Свердловске – отойти нельзя… Едет дядя Паша на третью войну в своей жизни – в далекую Маньчжурию.

И вдруг – команда: по вагонам! Эх, не успел!

Павел Сергеевич ехал в теплушке и прятал лицо от соседей.

– Дядя Паша, что с тобой, отчего расстроился?

– Ветер, сынок… Соринка в глаз попала…


После войны

Инну свою увидел только в 1946-м. Девочка запомнила, как вошел незнакомый военный, посмотрел внимательно на нее, спросил имя. А потом подхватил на руки, прижал к себе и прошептал:

– Это я, папка твой!

Мама заходит в комнату, а Павел держит дочь на руках и танцует от радости. И четырехлетняя Инна не плачет, а обнимает отца, гладит ласково по голове:

– Папа приехал! Папа голодный! Дайте папе мой хлебушек!

Павел Сергеевич перевез семью в Вишневогорск. Стал работать на руднике. Поселок разрастался, люди жили в землянках: гора – и туда дверь, пол земляной, деревянного не было. В этом поселке в 1949-м Инна пошла в новую, только что отстроенную школу с чудесным запахом свежей краски.

Вишневогорск – в горах полно дикой вишни, черники, брусники, земляники. Кругом закрытые города: Челябинск–40, Челябинск–50. Потом, после открытия стали – Озерск, Снежинск …

Папа снова построил дом. Большой, с толстыми стенами. Огромный двор, огород, малина в саду. Так что домов Павел за свою жизнь поставил несколько. У него их отнимали, а он строил новый, лучше прежнего.

Такой запас сил был у человека – сильная крепкая ветвь. Ее обрубают, а прошел чуток – новые зеленые побеги потянулись, не успели оглянуться – та же ветвь, да еще зеленее, еще ветвистее! Правда, детей не получилось, как у бати, родить много, только трое: два сына и дочь.

Одна война, вторая война… Жив? Вот тебе третья! Всё еще жив?! А если радиацией попробовать? Челябинск–40, ядерный комбинат «Маяк», 1957 год, выброс радиации – 20 миллионов кюри (Чернобыль, правда, побольше – 50)…

23 села, где волной по ходу ветра шел смертоносный поток, выселили, стерли с лица земли. Опыта не хватало, о радиационной опасности понятие смутное, да и никогда власти особенно не ценили людей в стране: а чего?! – мамки новых нарожают!

Школьников, беременных женщин посылали закапывать радиоактивный урожай, молодых парней отправляли на ликвидацию, не предупреждая об опасности. Мальчишки стояли на посту, пока не начинались носовое кровотечение и сильная головная боль – признаки острого облучения.

В школе, в восьмом классе Инне давали антиструмин. В Челябинской области смертность подскочила – люди умирали прямо на работе, вымирали целые семьи.

В 1974 году, спустя 17 лет после аварии, в больнице дядя Паша подружится с Катенькой, молоденькой сестричкой, ласковой, заботливой. Платки в то время не принято было носить, а Катенька всё в платочке. И дядя Паша спросит:

– Доченька, а почему ты всё время в платке?

И Катя перестанет улыбаться, стянет с головы платок – на голом черепе ни волосинки. И детишек нельзя – уроды родятся. Челябинская деревня…


Что запомнилось Инне

Мама, папа… Это были люди совсем другие… Та же одежда, но совсем другие… Папа всё умел делать! Мы, их дети, уже не такие… Внуки тем более…

Из детства – мамина стряпня. Такая выпечка была! Мягкая, вкусная! Хлеб, пироги с черемухой, с лесной земляникой, с маком. Меня посадят толочь мак, ступка тяжеленная, нужно было толочь до мягкости, до кашицы, он становился воздушный такой! А сейчас этот мак набухают, он только в зубах застревает, уж простите за подробности…

В войну мама отправляла меня к папиной сестре Груне, а сама работала день и ночь на стекольном заводе.

Интересно, что в деревне была блаженная бабушка, которая еще до войны сказала Груне:

– Останешься только ты да петух!

И в начале войны Груня увидела руины собственного сожженного дома. Стояла на руинах и плакала – и вдруг выбегает к ней петух с опаленным хвостом. Бросается к хозяйке сам не свой от радости. Так они и остались – Груня да петух.

Та же бабушка и Инне предсказывала.

После горячей бани девочка выпила ледяной воды и заболела. Воспаление легких. Что делать, неграмотная тетка не знала. Болеет ребенок – нужно прогреть как следует. Конечно, на печке.

Пришла в гости 13-летняя племянница, двоюродная сестра Инны, а девочка лежит на печке – и у нее уже пальчики синие.

Школьница сообразила быстро, подхватила малышку и десять километров зимой несла на руках в соседнее село, в больницу. Уже появился пенициллин, и ребенка можно было спасти. Рядом с ней в палате лежала женщина, мать четверых детей. Привезли ее тоже с пневмонией.

И блаженная бабушка пришла к маме Инны и сказала:

– Две больные: одна поправится, другая преставится.

В ужасе мама побежала в больницу. А там мать четверых детей умерла, а Инна выздоравливает.

Брат Василий имел бронь на заводе. Когда отца забрали на войну, он пошел в военкомат: папу забрали, а я молодой, здоровый… И его забрали.

Уходил, соседка говорит:

– Да ты, Василий, жизни еще не видел, девчат не целовал! Вернешься – женишься!

А он чувствовал, видимо, что не вернется… Вздохнул только скорбно:

– Где там вернешься… Такая война…

Воевал в разведке, дали медаль «За отвагу». Сохраняя Краков, который фашисты собирались взорвать, себя Василий не сохранил: умер от ран в госпитале. Так и не поцеловал ни одной девчонки…


Инна о папе

Папа работал до 75 лет. Мама умерла в 65, и он до 92 лет жил один, не хотел переезжать к нам. Говорил:

– Пока я здоров, мне помощь не нужна!

Прекрасно готовил, мог и суп сварить, и кашу.

Его все в поселке уважали: веселый, добрый, справедливый. Чувство юмора удивительное, шутки-прибаутки, свои сказы. В самодеятельности участвовал. Я иногда думаю: не с него ли Василия Теркина писали?

Ему, 90-летнему, обувь носили – чинил. Тапочки любил шить.

А ведь воевал на разных фронтах, был ранен. Одна рука не поднималась, в голове сидел осколок неоперабельный.

– Пап, давай подадим на инвалидность?

– Что ты! Какой я инвалид! Руки-ноги целы, как ты можешь называть меня инвалидом?!

Кто-то добивался льгот инвалида, а он не хотел. Сам старался всем помочь. Когда умер в 94 года, уже после похорон на его имя пришло извещение: «Вам, как участнику Великой Отечественной войны, предлагается установить телефон по льготной очереди».

А он так и умер без телефона, ничего не просил, никаких льгот. Сильный был человек.


О русских мужчинах



Стало традицией восхищаться русскими женщинами. Верные, любящие, терпеливые – они на самом деле такие и есть. Но часто мы восхваляем русских женщин, как бы тайно вздыхая: а вот русские мужчины… Эх… Не дотягивают… Да и мужчины наши, кажется, увлеклись самоиронией, самокритикой, самоуничижением…

Так вот – я хочу произнести похвальное слово нашим русским мужчинам. Ведь сколько людей ни рассказывали бы мне о своих семьях, о своем прошлом – все они с восхищением упоминают об отцах, дедах и прадедах.

Много наций на свете.

Уверенные в себе, коммуникабельные, бодрые и жизнерадостные американцы.

Сдержанные, независимые, умеющие владеть собой (a stiff upper lip) англичане.

Остроумные, общительные, романтичные и галантные французы.

Практичные, бережливые, предусмотрительные и пунктуальные немцы.

Благородные, гордые, эмоциональные испанцы.

Горячие, порывистые, стильные и музыкальные итальянцы.

Честь вам и хвала!

Пусть процветают старая добрая Англия (Merry Old England) и прекрасная Франция (La Belle France), сладкая Италия, Америка с ее американской мечтой и воинственная Германия (Deutschland über alles)!

Но… на Святой Руси – хлебосольные и душевные, щедрые и великодушные русские мужчины – вы – самые лучшие!

Вы чужды расчетливости и педантизма одних, прагматичности других, эксцентричности и снобизма третьих, свободны от перепадов импульсивного темперамента четвертых.

Умеете дружить и любить. Не бросите в беде. Храбрые в сражении и сострадательные к бедствующим. Перейдете через Альпы и подкуете блоху. Полетите в космос и напишете «Троицу».

Немало бед и страданий выпало на вашу долю: война за войной, враги за врагами, испытания и страдания – чтобы выкосить вас до последнего, истребить, следа не оставить. Ан нет! Не вышло!

Русские мужчины – да сохрани же вас Господь! Пресвятая Богородица, простри Свой милостивый и всесильный Покров над нашими мужчинами!

А уж мы, женщины, вас не подведем!



14 августа 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/72939.htm

Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #18 : 04 Сентября 2014, 13:23:44 »

Как Кеша собирался стать гражданином мира

Ольга Рожнёва


А он не привык улыбаться незнакомым людям

Кеша, его жена Маша и годовалая Дашка озирались вокруг не то, чтобы испуганно, но, прямо скажем, настороженно. А вокруг всё было чужим и незнакомым: в этом месте никто не говорил по-русски. Посмотришь направо: длинный коридор, по которому можно ездить на велосипеде, посмотришь налево: такой же коридор, ещё длиннее. Везде непонятные вывески, непонятные объявления на чужих языках, везде чужая речь. И люди тоже непонятные: в хиджабе, в парандже, негры…



Кто столкнётся взглядом с Кешей – автоматически улыбается. Тут так принято. Столкнулся взглядом с незнакомым человеком – нужно улыбнуться ему. А Кеша не привык улыбаться незнакомым людям. Посмотрит с непониманием, они тут же перестают улыбаться и отводят глаза, немного даже испуганно – видимо, взгляд у Кеши мрачноватый.

А чему улыбаться?! В аэропорту Мюнхена семья должна была пересесть на другой самолёт – короткая стыковка. У них даже визы не было, и находиться в Мюнхене за пределами стыковочного рукава более суток они не имели права. Приземлились в 12 ночи, все объявления не по-русски, пошли за потоком пассажиров и ошиблись – прошли мимо нужного им места. Оказались там, где паспортный контроль – а визы нет.

Кеша неплохо говорил по-английски, смог объясниться и вернуться к нужному месту – регистрации рейса до заветного райского уголка. Здесь уже были почти одни негры, и не только по-русски, но и по-английски почему-то никто не понимал. Встали в очередь первые. И вот гладкий, сияющий здоровьем и новой формой, немец спросил у них обратные билеты. Не имея обратных билетов, они, оказывается, не могли рассчитывать на регистрацию и подлежали депортации.


You have a big problem

Кеша опешил: обратных билетов у них не было. Немец скучно вздохнул и сказал внушительно: «You have a big problem! A very big problem!» И вызвал полицию.



Два высоких, тоже сияющих здоровьем и безупречной, без складок, без морщинок формой, – просто нереально идеальных, плакатных полицейских подошли к семье Кеши. Он побледнел, Маша задрожала, а Дашка начала истошно реветь. Полицейские устало вздохнули.

Маша попросила прощения и трясущимися руками стала менять Дашке памперс. Из памперса выпал продукт Дашкиной жизнедеятельности – большой, коричневый, запашистый и упал прямо на Кешины новые белые брюки – предмет его гордости. Продукт скакнул по брюкам пару раз, оставляя большие жёлто-коричневые ароматные пятна, и упал прямо к ногам немецких полицейских. И тут Кеша понял: они – в глубоком дерьме. Во всех смыслах – прямом и переносном.


Пророческий вздох бабули

Проживающему в суровом сибирском климате Кеше давно мечталось увидеть, как солнце опускается в тёплый океан. Понежиться на белом песке, поесть от пуза морепродуктов – свежих, а не замороженных, отведать фруктов – спелых, а не тех, недозревших или полугнилых, что доезжали до их далёкого сибирского универсама, растеряв в пути и цвет, и запах, и вкус…

Кеша продал велосипед, компьютер, сдал однокомнатную квартиру и свою прежнюю холостяцкую комнату. Добавили ежемесячные детские, а также деньги из маленькой компьютерной фирмы, которые друг и совладелец обещал регулярно посылать – вполне хватало на два, даже три месяца жизни в райском уголке.

Билеты купили подешевле, с пересадкой в Мюнхене. Перед поездкой за границу заехали к бабушке в подмосковную деревню. Бабуля запереживала: зачем за границу, для чего, да как это, да что же теперь будет… Вобщем, как в мультфильме: я тебе растила, ночей не спала, а ты на электричке ездишь. Отсталая у них оказалась бабушка. И за границей она никогда не бывала.

Кеша важно процитировал Чехова, правда, чуть переврав: «Вся Земля – наш сад!» И добавил: «Глобализация, бабуль, мы теперь не должны замыкаться в убогом мирке. Мы – граждане мира».

Бабушка, бывший преподаватель литературы, достойно отпарировала:

   Им овладело беспокойство,
   Охота к перемене мест,
   Весьма мучительное свойство,
   Немногих добровольный крест…


И вздохнула печально. Вздох этот оказался пророческим.


Из Москвы в Мюнхен



Лететь было страшно: казалось, самолёт летит только потому, что машет крыльями. Голос пилота, объявившего о совершении супермегапутешествия, подозрительно молодой, даже юный, тоже не внушал доверия.

Россия с высоты казалась пустынной: поля, поля, леса, леса, реки и редкие города. Темно, темно, немного огней и снова темно. Когда полетели над Германией – полей и лесов почти не было, один город плавно переходил в другой, трассы и эстакады уходили под землю и снова выныривали из-под земли. Всюду огни – сплошные огни.

При посадке в Мюнхене почти расслабились – треть пути к райским наслаждениям пройдена, и в полудрёме морской бриз уже дышал в лицо. Рано расслабились…


Полицейский участок

В участке их посадили рядом с зоной курения. Маша закашлялась. Дашка в коляске уснула. Рядом оказался здоровенный негр. Смотрел он так угрюмо, что было понятно: у него тоже э биг проблем, и может, ещё биггер, чем у Кеши.

Долговязый полицейский тихонько напевал: «О, майн либер Августин!» и не спеша рассматривал документы русских. Главным словом в участке было слово «секьюрити», оно произносилось с такой значимостью, что Кеша наконец проникся и стал чувствовать себя не то террористом, не то шпионом международного класса – в общем, кем-то очень значимым и важным.

Немцы стали совещаться: русских следовало отправлять в Москву, а на ночь – в гостиницу. Но в гостиницу без визы нельзя, и денег на гостиницу у Кеши тоже нет. Он также не подключил карту для обслуживания в Германии, а наличных не хватало на обратные билеты.

Спать бы им под лавкой в аэропорту, но спасла Дашка. Она проснулась и заревела так громко и жалобно, что немцы в мгновение ока решили отправить русских на ночёвку в довольно-таки удобную комнату.


Кенгуру в полицейской форме



В комнате находились две кровати, стулья, стол. Из окна вид на вход в аэропорт. У входа стоят такси – сплошные «Мерседесы». Все входят и выходят, и только Кеша с семьёй – под охраной.

Сопровождающий немец с белоснежной улыбкой предупредил, что каждые два часа полицейские будут заходить к ним в комнату для проверки, и оставил русских в одиночестве.

Перед сном Кеша получил последнюю порцию стресса: он сходил в туалет, но в этом туалете не было ничего, чем можно было смыть воду – ни кнопки, ни рукоятки – ничего. Потрясённый Кеша вышел, протянул руку выключить свет – и наткнулся на кнопку смывания – она была за пределами санузла, аккурат под выключателем света. Это стресс стал последней каплей, и Кеша рухнул на кровать: перегруженная нервная система отказывалась работать.

Ему снились райские уголки далёкой страны, тихий берег океана. Но всё это благолепие нарушалось бешеными скачками мощного кенгуру в сияющей полицейской форме и замысловатыми прыжками здоровенного страуса вокруг регистрационной стойки прямо на белом песке.


Чужие, совсем чужие

Утром за ними зашли две женщины-полицейские в идеально сидящей тёмно-синей форме. Высокие, такие же, как вчерашние полицейские – сияющие чистотой и здоровьем, с новыми, как будто только из магазина ремнями, рациями, пистолетами. Волосы идеально убраны, нигде ни волоска, ни выбившейся пряди – сплошной орднунг («Ordnung muss sein» – «Должен быть порядок»).

Кстати, существует и другой вариант этой старинной поговорки: «Ordnung muss sein, sagte Hans, da brachten sie ihn in das Spinnhaus» – «Должен быть порядок, сказал Ганс, и упекли его в психушку». Так что немцы всё-таки не лишены чувства юмора. Правда, их юмор отличается от русского, как отличаются немки от русских девушек.

Кеша непроизвольно сравнил жену и служительниц немецкого порядка: все три блондинки, молодые, красивые, стройные. Но по Маше сразу можно было понять – русская, а вот они – немки. Почему? У Маши тоньше черты лица, пожалуй, она привлекательнее, очаровательнее немок, но они такие разные…

Кеша задумался и, кажется, понял: у немцев на лице спокойствие, хладнокровие какое-то, организованность и дисциплинированность, которые сквозят в каждом движении и даже мимике. На лице – улыбка, даже когда не улыбаются. Дух творит формы, и их дух сотворил иные формы, чужие. Да, они были совсем-совсем чужие люди.

А немцы, конечно, испытывали те же чувства к Кеше – чужак. И словно в доказательство чуждости, инородности тут же подоспел и случай.


Как Кеша обманул немецкий компьютер

Поскольку карта Кеши в Германии не обслуживалась, а налички на билеты домой не хватало, ему предоставили интернет для заказа билетов. Немка дважды повторила:

– У Вас есть только двадцать минут. Такой порядок. Вы можете работать на компьютере только двадцать минут, затем Ваше время истекает, и садится другой человек.

Кеша покивал головой. За двадцать минут он мог добежать до канадской границы и вернуться обратно, а уж в обращении с компьютером наш герой был настоящим хакером, любому немцу дал бы фору.

Кеша купил обратные билеты в Москву на ближайший рейс – уложился в пять минут. Затем посмотрел погоду в Москве, затем в Сибири, затем поздоровался с друзьями Вконтакте, немного пообщались. Зашёл на сайт своей фирмы, глянул заказы. Двадцать минут истекло. Кеша оглянулся – никому и в голову не приходило проверять его. Правило двадцати минут просто нельзя было нарушить, потому что это правило, а правила никогда нельзя нарушать.

Кеше стало весело. Он встал из-за компьютера, потом снова сел и сказал тихонько: «Я другой человек. Ведь за двадцать минут я изменился и узнал много нового…» Компьютер согласно мигнул, и за следующие полтора часа Кеша переделал кучу работы в своей далёкой сибирской компьютерной фирме.


Последний штрих

Солнце опускалось в океан, на небе высыпали яркие звёзды тропических широт, на тёплом белом песке кто-то ел свежайшие морепродукты и пил изысканное вино, а в мюнхенском аэропорту Кешу с Машей и Дашкой в туалет водили под конвоем.

Окружающие смотрели с недоумением: какое преступление совершила такая молодая симпатичная пара с ребёнком? Но немецкий незыблемый орднунг не позволял оставлять их одних даже с обратными билетами в Москву – кто знает, что ещё могут выкинуть эти русские?

Жутко хотелось есть и пить. С собой в сумке были только баночки с детским питанием. Сначала накормили Дашку, затем решили перекусить сами. Кеша открыл баночку яблочного пюре со сливками и стал жадно есть, руки дрожали от голода. Сытая Даша, однако, взревновала к своей собственности, и стала дёргать папу за штанину:

– Дай, папа, дай!

Кеша льстиво протянул дочери мишку с погрызенным носом, но она не успокоилась, а продолжала завистливо тянуть:

– Дай! Дай!

Кеша повернул голову и увидел такую картину: семья немцев, богатых и дорого одетых, рядом с которыми их собственные одежда и вещи выглядели второсортным китайским ширпотребом, что, впрочем, было недалеко от истины, во все глаза смотрели в их сторону.

И глаза эти были круглыми от удивления и возмущения, а немецкий малыш даже показывал пальцем своим маме и папе на странную семью.

Кеша представил происходящее глазами немцев: русский в белых брюках с жёлтыми, очевидного происхождения, пятнами лопает детское пюре, а его годовалая дочь тянется к баночке ручонками и плачет:

– Дай, папа, дай!

И это стало последним штрихом в их заграничном путешествии.

Молчаливая Маша проследила глазами за соседями, потом вздохнула и сказала:

– Знаешь, Кеш, может, мы и граждане мира, но вот немцы об этом пока не знают…


И зачем нам ваши кенгуру?!

Вышли из Московского аэропорта, навстречу – русский полицейский, форма потрёпанная, идёт, своими далеко неидеальными зубами семечки лузгает. Сели в маршрутку. Тётка напротив чего-то ест, потом кусок пирога Дашке протягивает. Подумала, посмотрела на Кешу с Машей, вздохнула и им пирога дала.

Маша улыбнулась:

– Кеш, мы дома!



На следующее утро Кеша лежал на стареньком диване на веранде большого бабушкиного дома. Солнечный луч ползал по старому коврику, со двора доносились смех Маши и счастливые Дашкины вопли: ребёнок забавлялся на качелях. Истошно квохтала курица, готовая осчастливить яйцом если не весь мир, то своих хозяев точно.

С кухни плыли чудесные запахи жареной картошки с грибами. Кеша встал, заглянул в дверь: бабушка принесла с грядки наливные сладкие помидоры и пупырчатые огурчики и заваривала в старом, большом, с детства знакомом чайнике фирменный чай с листочками смородины и мяты.

Кеша подумал:

– И на кой нам сдались ваши морепродукты, ваши морские гады?! И зачем нам ваши кенгуру?! Есть всё-таки, есть настоящий райский уголок на земле!

И улыбнулся бабушке, а бабушка улыбнулась ему в ответ.


P.S. Имена героев рассказа по их просьбе изменены.



4 сентября 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/73380.htm

Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #19 : 19 Сентября 2014, 12:48:26 »

Умирать – это больно?

Истории отца Бориса


Ольга Рожнёва





Отец Борис возвращался со службы и сильно промок, забыв взять зонт. А забыл он его из-за непривычного в семейном обиходе неприятного спора.

Вообще-то, его молодая семья: он сам, жена Александра, первоклассник Кузьма и годовалая Ксюшка – жила очень дружно. Высокий, крепкий, черноволосый глава семьи, сильный характером, не по годам рассудительный и светловолосая, хрупкая матушка, скромная, мягкая очень подходили друг другу, и семейный корабль благополучно плыл по житейскому морю.

Тем неприятнее была утренняя размолвка, когда Александра внезапно не согласилась с мужем, а стала спорить, настаивать на своём. Впрочем, всё по порядку.

Спина была уже совсем мокрой, и отец Борис ускорил шаг. Лето кончилось мгновенно: не успел оглянуться – прошел Петров пост, потом Успенский, и вот уже зарядили сентябрьские дожди. Ещё не настала пора погожих деньков с золотом деревьев и горьковатым запахом прелой листвы, просто моросило с утра до вечера, не пуская детвору во двор после уроков.

Из трубы родного дома вился дымок: матушка первый раз с весны затопила печку. Уже на веранде восхитительными волнами разливался запах томлённого в печи борща: семья ждала отца к обеду.

За стол вместе со всеми сел соседский парнишка, Коля, ровесник Кузьмы, круглолицый здоровячок. Из-за него-то и произошёл спор.

Соседка Алевтина, торговавшая на рынке китайскими кофточками и куртками, растила Колю одна. Супы по занятости варила редко, немудрено, что Коля наворачивал борщ за милую душу и косился на кастрюлю в ожидании добавки.

Алевтина не препятствовала, когда сын увязывался за Кузьмой в храм. Но категорически не хотела крестить его

Мальчишки росли по соседству и подружились ещё со времён песочницы и куличей. Алевтина не препятствовала, когда сын увязывался за Кузьмой в храм. Коле там нравилось, и он часто просил у матушки Александры «такой же крестик, как у Кузи», а то рвался вслед за другом к Причастию. Но проблема заключалась в том, что Алевтина категорически не хотела крестить сына:

– Я что – запрещаю ему с вами в церковь ходить?! Не запрещаю! Дети – они все ангелы! Бог разберётся! А крещение… Вырастет – сам окрестится. Сознательно… У ребёнка должен быть выбор! Дети тоже права имеют! Они не марионетки!

И со значением поглядывала на Кузьму и Ксюшку. Те марионетками себя не чувствовали – Ксюшка потому, что не понимала, о чём речь, а Кузьма считал себя свободным и сознательно верующим человеком.

Коля рос добрым и ласковым пареньком, он очень привязался к семейству батюшки и стал здесь своим. Немудрено, что все перемены в нём Александра сразу замечала. А перемены происходили.

В его новом мире можно было гоняться на машине за пешеходами и давить их, можно было убивать противника, убивать, и за это получать очки

Чтобы компенсировать свои поездки за товаром и ненормированный рабочий день, Алевтина купила сыну компьютер, и он пристрастился к нему по полной программе. От любимой игрушки мог отвлечь только Кузьма, но тот занимался спортом, и в отсутствие старого друга Коля отрывался, стреляя и давя всё живое. В его новом мире можно было гоняться на машине за пешеходами и давить их, можно было убивать противника разным оружием, убивать, и за это получать очки. Можно было летать с небоскрёба на небоскрёб и парить в воздухе – делать всё, что невозможно делать в реальном мире.

Александра заметила, что Коля стал нервным, дёрганым, он уже не стремился присоединиться к их походу в храм, а уходил играть на компьютере. Когда Кузьма с отцом как-то зашли за ним – даже не сразу повернул голову, чтобы поздороваться. А когда наконец повернул – отец Борис отшатнулся: у ребёнка были страшные глаза. Не просто красноватые от напряжения, а страшные.

Коля стал заговаривать о смерти, и эти разговоры в устах раньше добродушного, смешливого мальчишки казались матушке Александре ужасными: как будто кто-то другой вещал привычным звонким голосом. Коля грустно вздыхал:

– Тётя Саша, а я скоро умру…

– Что ты, Коленька, ты ещё маленький, ты будешь долго жить!

– Нет, скоро умру… А умирать – это больно?

Александра страшно пугалась этих странных вопросов, и вот сегодня утром приступила к мужу с просьбой окрестить мальчика. Из-за этого и вышел спор. Отец Борис возражал, что он не может крестить ребёнка без согласия матери, матушка просила. Нехороший спор, когда они не смогли придти к согласию.

Вечером заговорили о том же, но отец Борис уже принял решение: он предложил жене сугубо помолиться о том, чтобы крещение Коли состоялось:

– А на помощь мы с тобой позовём тяжелую артиллерию.

– Какую артиллерию?!

– Кузьма, иди сюда. Можешь помолиться за Колю, чтобы его мама разрешила ему окреститься?

Кузя ответ дал решительно:

– Да.

Он очень серьёзно отнёсся к просьбе, и отец Борис даже с некоторым удивлением наблюдал, как сын перед сном уединялся со своим маленьким молитвословом, молился, а потом возвращался в гостиную, сияя, как человек, выполнивший важное поручение. Он молился за друга.

Кузьма возвращался в гостиную, сияя, как человек, выполнивший важное поручение. Он молился за друга

И маленький белобрысый Кузя действительно оказался тяжёлой артиллерией – через три дня Алевтина сама зашла к соседям с просьбой окрестить сына:

– Он странный какой-то стал, и вопросы странные задаёт…

Колю окрестили, а в ближайшее воскресенье он исповедался и причастился вместе с Кузьмой.

Отец Борис и раньше молился за Колю как за родного в домашней молитве, а теперь стал вынимать за него частицу на проскомидии. Матушка тоже молилась за него, прибавляя к ежевечерним поклонам за семью поклоны за отрока Николая.

А через несколько дней предсказания Коли о скорой смерти чуть не стали явью.

Услышав страшные крики соседки, отец Борис и матушка выбежали в подъезд и узнали: Коля играл несколько часов на компьютере в свои любимые игры, а потом, когда мать, наварив пельменей, позвала к столу, встал, но пошёл не на кухню, а к балкону. Принёс стул, открыл запертую наверху дверь, вышел на балкон, шагнул в пустоту с третьего этажа и упал на мокрый от дождя асфальт.

В больницу поехали немедленно всей семьёй. Навстречу вышел хорошо знакомый врач-реаниматолог Александр Иванович, высокий, худой, рыжеватая бородка клинышком:

– Здравствуйте, батюшка! Вы всей семьёй, смотрю. К Коле, конечно? А он уже не в реанимации. Ему у нас делать нечего.

И после мёртвой паузы, почти весело:

– Да что вы напряглись так? Я вас, наоборот, успокоить хотел! Колька ваш в рубашке родился! В детское отделение отправили и даже своим ходом пошёл! Ни сотрясения мозга, ни повреждения внутренних органов, ни внутренних кровоизлияний… Даже ушибов мягких тканей практически нет… Повредил кисть руки в запястье, поставили пластиночки. Так что, слава Богу!

По дороге домой Кузя уверенно сказал:

– Я знаю: его Ангел Хранитель спас! Хорошо, что мы его окрестили – эх, и хорошо!

Позднее, когда Кузьма допытывался у друга, зачем он спрыгнул с балкона, Коля не мог ответить на этот вопрос. Он как будто не помнил прыжка, и сам был очень потрясён падением.

Отец Борис, рассказывая мне эту историю, печально вздохнул и закончил так:

– Блюдите убо, како опасно ходите… От тайных моих очисти мя и от чуждих пощади раба Твоего! Господи, спаси, сохрани и помилуй!


11 сентября 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/put/73504.htm

Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #20 : 26 Сентября 2014, 15:06:44 »

Есть у нас еще дома дела

Истории отца Бориса


Ольга Рожнёва





Снег еще не выпал, но голые деревья, стылая земля замерли в ожидании зимы. Баба Валя кое-как открыла калитку, с трудом доковыляла до двери, долго возилась со старым, уже тронутым ржавчиной замком, зашла в свой нетопленый дом и села на стул у холодной печи.

В избе пахло нежилым. Она отсутствовала всего три месяца, но потолки успели зарасти паутиной, старинный стул жалобно поскрипывал, ветер шумел в трубе – дом встретил ее сердито: где ж ты пропадала, хозяйка, на кого оставила?! как зимовать будем?!

– Сейчас, сейчас, милый мой, погодь чуток, передохну… Затоплю, погреемся…

Еще год назад баба Валя бойко сновала по старому дому: побелить, подкрасить, принести воды. Ее маленькая легкая фигурка то склонялась в поклонах перед иконами, то хозяйничала у печи, то летала по саду, успевая посадить, прополоть, полить. И дом радовался вместе с хозяйкой, живо поскрипывал половицами под стремительными легкими шагами, двери и окна с готовностью распахивались от первого прикосновения маленьких натруженных ладоней, печка усердно пекла пышные пироги. Им хорошо было вместе: Вале и ее старому дому.

Рано схоронила мужа. Вырастила троих детей, всех выучила, вывела в люди. Один сын – капитан дальнего плавания, второй – военный, полковник, оба далеко живут, редко приезжают в гости. Только младшая дочь Тамара в селе осталась главным агрономом, с утра до вечера на работе пропадает, к матери забежит в воскресенье, душу пирогами отведет – и опять неделю не видятся. Утешение – внучка Светочка. Та, можно сказать, у бабушки выросла.

А какая выросла-то! Красавица! Глазищи серые большие, волосы цвета спелого овса до пояса, кудрявые, тяжелые, блестящие – сияние даже какое-то от волос. Сделает «хвост», пряди по плечам рассыплются – на местных парней прям столбняк нападает. Рты открывали – вот как. Фигура точеная. И откуда у деревенской девчонки такая осанка, такая красота? Баба Валя в молодости симпатичная была, но если старое фото взять да со Светкиным сравнить – пастушка и королева…

Умница к тому же. Окончила в городе институт сельскохозяйственный, вернулась в родное село работать экономистом. Замуж вышла за ветеринарного врача, и по социальной программе «Молодая семья» дали им новый дом. И что это за дом был! Солидный, основательный, кирпичный. По тем временам особняк целый, а не дом.

Единственное: у бабушки вокруг избы – сад, всё растет, всё цветет. А у нового дома внучки пока ничего вырасти не успело – три тычинки. Да и к выращиванию Светлана, прямо скажем, была особо не приспособлена. Она хоть девушка и деревенская, но нежная, бабушкой от любого сквозняка и тяжелого ручного труда оберегаемая.

Да еще сын родился, Васенька. Тут уж некогда садами-огородами заниматься. И стала Света бабушку к себе зазывать: пойдем да пойдем ко мне жить – дом большой, благоустроенный, печь топить не нужно. А баба Валя начала прибаливать, исполнилось ей 80 лет, и как будто болезнь ждала круглой даты – стали плохо ходить когда-то легкие ноги. Поддалась бабушка на уговоры.

Пожила у внучки пару месяцев. А потом услышала:

– Бабушка, милая, я тебя так люблю – ты же знаешь! Но что ж ты всё сидишь?! Ты ж всю жизнь работаешь, топчешься! А у меня смотри – расселась… Я хозяйство хочу развести, от тебя помощи жду…

– Так я не могу, внученька, у меня уже ножки не ходят… старая я стала…

– Хм… Как ко мне приехала – сразу старая…

От переживаний, что не справилась, не помогла любимой внучке, баба Валя совсем слегла. Ноги шаркали по полу медленно, не желая двигаться…

В общем, вскоре бабушка, не оправдавшая надежд, была отправлена восвояси и вернулась в родной дом. От переживаний, что не справилась, не помогла любимой внучке, баба Валя совсем слегла. Ноги шаркали по полу медленно, не желая двигаться, – набегались за долгую жизнь, устали. Дойти от постели до стола превратилось в трудную задачу, а до любимого храма – в непосильную.

Отец Борис сам пришел к своей постоянной прихожанке, до болезни деятельной помощнице во всех нуждах старинного храма. Внимательным глазом осмотрелся. Баба Валя сидела за столом, занималась важным делом – писала свои обычные ежемесячные письма сыновьям.

В избе холодновато: печка протоплена плохо. Пол ледяной. На самой теплая кофта не первой свежести, грязноватый платок – это на ней-то, первой аккуратнице и чистюле; на ногах стоптанные валенки.

Отец Борис вздохнул: нужна помощница бабушке. Кого же попросить? Может, Анну? Живет недалеко, крепкая еще, лет на 20 моложе бабы Вали будет. Достал хлеб, пряники, половину большого, еще теплого пирога с рыбой (поклон от матушки Александры). Засучил рукава подрясника и выгреб золу из печи, в три приема принес побольше дров на несколько топок, сложил в углу. Затопил. Принес воды и поставил на печь большой закопченный чайник.

– Сынок, дорогой! Ой! То есть отец наш дорогой! Помоги мне с адресами на конвертах. А то я своей куриной лапой напишу – так ведь не дойдет!

Отец Борис присел, написал адреса, бегло бросил взгляд на листочки с кривоватыми строчками. Бросилось в глаза – очень крупными, дрожащими буквами: «А живу я очень хорошо, милый сыночек. Всё у меня есть, слава Богу!» Только листочки эти о хорошей жизни бабы Вали – все в кляксах размытых букв, и кляксы те, по всей видимости, соленые.

Анна взяла шефство над старушкой, отец Борис старался регулярно ее исповедовать и причащать, по большим праздникам муж Анны, дядя Петя, старый моряк, привозил ее на мотоцикле на службу. В общем, жизнь потихоньку налаживалась.

Внучка не показывалась, а потом, через пару лет, и тяжело заболела. У нее давненько были проблемы, и свои недомогания она списывала на больной желудок. Оказался рак легких. Отчего такая болезнь ее постигла – кто знает, только сгорела Светлана за полгода.

Муж буквально поселился на ее могиле: покупал бутылку, пил, спал прямо на кладбище, просыпался и шел за новой бутылкой. Четырехлетний сын Вася оказался никому не нужен – грязный, сопливый, голодный. Взяла его Тамара, но по своей многотрудной деятельности агронома внуком ей заниматься было некогда, и Васю стали готовить в районный интернат.

И тогда в коляске старого «Урала» к дочери приехала баба Валя. За рулем восседал толстый сосед дядя Петя, одетый в тельняшку, с якорями и русалками на обеих руках. Вид у обоих был воинственный. Баба Валя сказала коротко:

«Пока я жива, Васеньку в интернат не отдам», – отрезала бабушка.

– Я Васеньку к себе возьму.

– Мам, да ты сама еле ходишь! Где тебе с малым справиться! Ему ведь и приготовить, и постирать нужно!

– Пока я жива, Васеньку в интернат не отдам, – отрезала бабушка.

Пораженная твердостью обычно кроткой бабы Вали, Тамара замолчала, задумалась и стала собирать вещи внука.

Дядя Петя довез старого и малого до хаты, выгрузил, а потом почти на руках транспортировал обоих в избу. Соседи осуждали бабу Валю:

– Хорошая такая старуха, добрая, да, видимо, на старости лет из ума выжила: за самой уход нужен, а еще ребенка привезла… Это ж не кутенок какой… Ему забота нужна… И куда только Тамарка смотрит!

После воскресной службы отец Борис отправился к бабе Вале с недобрыми предчувствиями: не придется ли изымать голодного и грязного Ваську у бедной немощной старушки?

В избе оказалось тепло, печь основательно протоплена. Чистый, довольный Васенька на диване слушал пластинку со старинного проигрывателя – сказку про Колобка. А бедная немощная старушка легко порхала по избе: мазала перышком противень, месила тесто, била яйца в творог. И ее старые больные ноги двигались живо и проворно – как до болезни.



– Батюшка дорогой! А я тут это… ватрушки затеяла… Погоди немножко – матушке Александре и Кузеньке гостинчик горяченький будет…

Отец Борис пришел домой, еще не оправившись от изумления, и рассказал жене об увиденном. Матушка Александра задумалась на минуту, потом достала из книжного шкафа толстую синюю тетрадь, полистала и нашла нужную страницу:

«Старая Егоровна отжила свой долгий век. Всё прошло, пролетело, все мечты, чувства, надежды – всё спит под белоснежным тихим сугробом. Пора, пора туда, где несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание… Как-то метельным февральским вечером Егоровна долго молилась перед иконами, а потом легла и сказала домашним: “Зовите батюшку – помирать буду”. И лицо ее стало белым-белым, как сугробы за окнами.

Домашние позвали священника, Егоровна исповедалась, причастилась, и вот уже сутки лежала, не принимая ни пищи, ни воды. Лишь легкое дыхание свидетельствовало: душа еще не улетела из старческого неподвижного тела.

Дверь в прихожей раскрылась: свежий порыв морозного воздуха, младенческий крик.

– Тише, тише, у нас тут бабушка умирает.

– Я ж младенцу не заткну рот, она только что родилась и не понимает, что плакать нельзя…

Из роддома вернулась внучка старой Егоровны, Настя, со смешным, красненьким еще младенцем. С утра все ушли на работу, оставив умирающую старушку и молодую мамочку одних. У Насти еще толком не пришло молоко, сама она, неопытная, не умела пока приладиться к дочери, и младенец истошно орал, сильно мешая Егоровне в ее помирании.

Умирающая Егоровна приподняла голову, отсутствующий блуждающий взгляд сфокусировался и обрел ясность. Она с трудом села на кровати, спустила босые ступни на пол и стала шарить слабой худой ногой в поисках тапок.

Когда домашние вернулись с работы, дружно отпросившись пораньше по уважительной причине (умирающая, а может, уже испустившая последний вздох бабушка), то обнаружили следующую картину: Егоровна не только не собиралась испускать последнего вздоха, но, напротив, смотрелась бодрее обычного.

Она решительно передумала помирать и бойко ходила по комнате, баюкая довольного, умиротворенного наконец младенца, в то время как обессиленная внучка отдыхала на диване».

Александра закрыла дневник, глянула на мужа, улыбнулась и закончила:

– Моя прабабушка, Вера Егоровна, меня очень полюбила и просто не могла позволить себе умереть. Сказала словами песни: «А помирать нам рановато – есть у нас еще дома дела!» Она прожила после этого еще десять лет, помогая моей маме, а твоей теще Анастасии Кирилловне растить меня, свою любимую правнучку.

И отец Борис улыбнулся жене в ответ.


25 сентября 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/73874.htm

Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #21 : 07 Октября 2014, 15:19:21 »

Простые радости

Три истории


Ольга Рожнёва



Маленькие дела




 
Светлана в коллективе пользовалась уважением: трудолюбивая, энергичная, неунывающая.

Три сына – школьники, учатся хорошо, всегда чистые, ухоженные. В селе уже почти никто коров не держит, а у неё – корова Зорька. Отец, которого все зовут просто Ерофеич, тоже всегда досмотрен.

– И когда ты, Светлана, всё успеваешь?! Корова – это такие труды…

– А лениться меньше нужно! И потом – какие с коровой труды?! Подоил, пастись выгнал – вот и вся работа! Эх, пуганые вы вороны! Начатое дело – половина сделанного! Глаза страшат – а руки делают!

– Да… Это ты правильно говоришь… А мы вот обленились, видимо… Неужели совсем нетрудно? А трое сынишек?

– А что?! Накормить – что одного, что трех: одинаково готовить нужно! Дела-то всё маленькие: простирнул да сварил… Какие там дела-то?! С отцом мне трудно – вот это да… Старый стал мой Ерофеич, раньше быстро делал, быстро соображал, а сейчас пока дотумкает – не дождешься…

– Да… Еще отец старый на тебе…

Повздыхают, посочувствуют.

А Ерофеич, невысокий, плотный, улыбчивый мужичок-боровичок, и правда, раньше был побойчее. Надвинет кепку на лысину и – вперед: на рыбалку, на родительское собрание в школу к внукам, в магазин. Всем улыбнется, со всеми поздоровается, пошутит – любили в селе Ерофеича.

– Хорошо тебе, Ерофеич, за дочкой-то живется! Повезло тебе со Светкой – вон она какая деловая!

Ерофеич радостно улыбается:

– Да, слава Богу, повезло!

А теперь еле ходит старик. Выйдет кое-как из дому, до магазина за хлебом дойдет и назад еле плетется. Сядет на завалинку, дышит тяжело, пот с лысины стирает, и сил на улыбку почти нет.

Летом не стало Ерофеича.

Маленькие дела – они, конечно, маленькие, незаметные. Но это пока другой их делает

И к осени всё хозяйство Светланы дало трещину. Оказалось, что маленькие дела – они, конечно, маленькие, незаметные. Но это только пока делал их папа.

Оказалось, что с коровой всё не так просто обстоит: ей свеклу нужно сварить, ведра три воды принести, сена плетушку подбросить, хлев утром и вечером почистить. А также: калитку открыть и выгнать корову к пастуху, а потом встретить.

А еще оказалось, что с сыновьями тоже дед большей частью занимался. Он просто им супчику немудреного сварит. Просто носки на батарею положит. Просто на лавочке посидит и присмотрит, чтобы на улице не заигрались, не подрались.

Дела-то, они маленькие были. А теперь – холодно, грязно, мальчишки за компьютером сидят целый день голодные, и уроки не сделаны.

Через пару месяцев Светлана отказалась от коровы, через год за нехваткой времени забросила огород.

– Света, ты ж говорила: «Какие с коровой труды!»

– Чужие труды – они плохо видны, девочки… А что папа для меня значил – я поняла, только когда его потеряла…



Танцор диско



Кадр из фильма «Танцор диско»

Лена замуж вышла за самого красивого парня в округе. Смотрели фильм «Танцор диско»? Так вот ее муж был прямо как этот танцор. Высокий стройный брюнет. Красивый – глаз не отвести. Правда, еще до свадьбы любил выпить. И что?! Должны быть у человека хоть какие-то недостатки или нет?!

В общем, вышла замуж. Неделю прожили – лучше не бывает. Через неделю приходит с работы домой – кухня загажена, туалет – еще хуже, телевизор – на полу. В прихожей – лужа.

– Мама, – сквозь слезы, – что делать?!

– Как это что делать?! Бери тряпку – и вперед!

Надолго ее не хватило, через полгода тряпочные подвиги завершились разводом.

Через два года Лена снова вышла замуж. Дама она высокая, красивая, танцор диско ей был под стать. А вот второй муж, Лешка, – дробненький, маленький; жена каблуки наденет – он на полголовы ниже.

Подружки подшучивали. А через год завидовать стали: дробненький оказался примерным семьянином и прекрасным мужем. Лешка на работу, Лешка в магазин, Лешка с ребенком гулять.

– Не в красоте счастье, – улыбается Лена.

– Прописные истины, – парируют подруги.

Прописные-то, конечно, прописные, только почему они так часто забываются?!



Простые радости




Свекровь Лены, Татьяна Ивановна, родилась в бедной семье. Окончила школу и сказала родителям:

– Как мне надоело ходить на все праздники в одной и той же старой розовой кофточке! Я не стану в нищете жить!

Пошла на завод, на сварке точечной учеником попрактиковалась, стала работать, получила первую приличную зарплату. Купила блузку – рукав фонариком, сшила плиссированную юбку, первый раз в жизни подстриглась в парикмахерской. Собралась на танцы.

Вечером надевает свою юбку плиссированную, блузку – смотрит: а у нее все руки в ожогах от искр сварки. Сняла она новую блузку, достала старую розовую кофточку, и что-то настроение у нее пропало в клуб идти.

Собрала учебники, занималась по вечерам, летом поехала в Москву, поступила в финансово-экономический институт. Окончила, вернулась домой, через несколько лет стала заместителем директора завода по сбыту.

Пять лет прожила в Москве, такие парни вокруг нее ходили, а она за своего, родного, заводского водителя замуж вышла.

Жизнь летит быстро. Всего у них в достатке: машина, шуба норковая, квартира просторная. Не заметили, как состарились.

Сядут вечером у телевизора и – любимая тема: когда лучше жизнь была – раньше или теперь?

Вася, муж, басит:

– Сейчас лучше – в магазинах всё есть!

А Татьяна ему в ответ:

– Ага, есть! Колбаса без мяса, молоко без молока! Одежда одноразовая! Вон мамкин пылесос «Вихрь» стоит – ему сорок лет – всё еще работает! А сейчас?! Мне про наш новый пылесос, знаешь, что сказали?! «Что вы хотите – ему уже три года!»

Вася возражает:

– Зато сейчас свобода, а раньше по телевизору только генерального секретаря и целовали!

В общем, спорят они, спорят – никак к согласию не придут. Только в одном согласны: раньше люди умели радоваться.

– Я раньше так радовалась юбке плиссированной, как сейчас шубе норковой не радуюсь! Платье новое сошьешь – радуешься! А сейчас: платье – не платье, еда – не еда!

И Вася соглашается:

Я пришел из армии – как все радовались! Вся улица пела и плясала! А сейчас… Разучились мы радоваться.

– Да… Я пришел из армии – как все радовались! Столы прямо на улице накрывали, вся улица пела и плясала! И столы-то такие незамысловатые… А сейчас придет человек из армии – никто особенно и не радуется… Разучились мы радоваться…

Вот и спорить больше не о чем… Татьяне надоело телевизор смотреть. Чем заняться? Полезла на антресоли – старые вещи разбирать.

– Ой, Вася, смотри: кофта моя старая, розовая! Неужели налезет?! Васенька, налезла!

– Ах, Танюшка, какая ты у меня красавица… Как была красавица, так и теперь… И розовый цвет тебе так к лицу!

Зарделась, засмущалась и помолодела, похорошела враз – как в юности. Обнял, прижал к сердцу:

– Как я рад, что ты со мной, любимая!

– И я рада, Васенька!

Вот такие они, наши простые радости…


6 октября 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/74104.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #22 : 11 Октября 2014, 22:26:56 »

О старом серванте

Ольга Рожнёва


«Когда я молюсь, в моей жизни происходят удивительные совпадения и открытия, но когда я перестаю молиться, эти совпадения прекращаются»
Из рассказа архимандрита Тихона (Шевкунова)
о Владыке Василии (Родзянко)




 Как-то неожиданно Олег Владимирович затосковал. Тосковать ему было совершенно не о чём: любимая семья, любимая работа с достойной зарплатой, поездки в отпуск с женой и трёхлетним сынишкой по удивительным и прекрасным местам. И в храм по выходным они ходили всей семьёй, и дом — полная чаша…

О чём тужить? А вот: всё чаще, глядя на подрастающего сыночка, стал вспоминать собственное детство. Маму, добрую, светлую. Он, маленький, любил подбежать, обнять, погладить ручонками светлые пушистые мамины волосы и сказать: «Солнышко моё!» А мама подхватывала на руки, кружила и отвечала радостно: «Олежка-сыроежка мой! Это ты моё солнышко!»

Папу он не знал, а с мамой им было очень хорошо вместе в их маленькой однокомнатной квартире. Там все радовало малыша: кухня, с самыми вкусными запахами на свете, уютный диванчик, собственный письменный стол, который ждал, когда он, Олежка, пойдёт в школу и будет заниматься важным делом — уроками, а пока они с мамой за ним рисовали вместе, учили буквы, читали азбуку.

Или чудесный сервант, в котором располагалось целое множество полочек, шкафчиков, отделений. В одном — высоко — прятались сюрпризы и замечательные подарки: машинки, мяч, подъёмный кран, конструктор, из которого они вместе с мамой мастерили всякие разности. И у него всегда получалось лучше, чем у мамы, и она хвалила его: «Ты у меня настоящим мужчиной растёшь, сынок!»

Были антресоли, где ожидали своего часа новогодние игрушки. Он так любил и так ждал всегда приближения сказочных дней, когда мама, встав на стул, доставала большую коробку, полную ваты, дождика, хрустальных волшебных шаров и сосулек, и прочих чудесных игрушек, которыми они украшали ёлку.

Был ящичек, где хранился их семейный фотоальбом. И там мама была маленькой девочкой в коротком платьице, школьницей с портфелем в руках — это когда его ещё не было у мамы… И портрет мамы, где она смотрела прямо на него и улыбалась ласково, конечно, только ему, и солнечные лучи золотились на маминых солнечных волосах. «Солнышко», — шептал он, глядя на любимую фотографию.

А ещё — снимки на юге, где он строил на песке дворец, он всегда любил что-то строить, а мама смеялась и помогала. Он стал архитектором и хорошим архитектором — наверное, благодаря тем детским играм…

Что-то он совсем расклеился: игрушки ёлочные, сервант, диванчик… Узнал бы кто на работе… Метр девяносто пять и сто килограммов накачанного тела вкупе с суровым взглядом и короткой стрижкой как-то не свидетельствовали о сентиментальности их владельца.

Став взрослым, иногда слышал или читал высказывания о том, как балует мальчиков женское воспитание, не позволяет воспитать настоящих мужчин. Он хорошо знал, что это не так. Всё бывает по-разному…

Его мама была умной и сильной — это он сейчас понимал. Но силу свою всегда скрывала. Четырёхлетний Олежка боялся темноты, а мама делала вид, что не замечает страхов сына. Обнимала его и шептала:

— Сынок, мы, женщины, такие трусишки! Как хорошо, что у меня есть ты! Знаешь, вот в ванной темно, и мне даже страшно как-то туда идти…

И он чувствовал прилив великодушия и благородства, и это великодушие и желание помочь маме прогоняли страх начисто. И он шёл, включал свет и радостно объяснял:

— Смотри, видишь: светло! И нечего тут бояться!

А в пять лет он брал у мамы сумку:

— Мам, пойдём быстрее!

— Да я бы с радостью, сыночек, вот только сумка тяжёлая… Мы, женщины, народ хрупкий…

— Давай я понесу! Мне не тяжело!

Это сейчас он понимал, что сумка была совсем лёгкой, а тогда учился — учился быть сильным.

— Не плачь, сынок, мужчины не плачут!

— А если не можешь не плакать?

— Закрой дверь и поплачь, а потом выйди и улыбнись!

Так внезапно закончилось детство и так рано. Из садика забрала мамина подруга, Лена.

— Где мама?

— В больнице, Олег. Ей делают операцию: аппендицит.

Маму он больше не увидел. И фото маминых больше в руках не держал никогда. Приехала тётя Галя, мамина сводная старшая сестра, быстро оформила его в детский дом:

— У меня своих детей нет и не было, а уж с чужими я и подавно не справлюсь. Ты уже большой, Олег, будешь расти в коллективе, тебе это полезно. Квартиру вашу я сдавать стану, что ей пустой стоять-то. Деньги получу с квартирантов: глядишь, тебе куплю подарок какой-нибудь к школе.

В детдоме он, домашний, любимый, тем не менее, не стал мальчиком для битья. Он быстро научился драться и не давал себя в обиду.

Грозой детдома был Шняга, Вовка Шнягин. Он не отличался особой силой, но был патологически жестоким, не боялся боли — ничего не боялся, мог порезать себя самого или других на раз. Олег дрался с ним и делал вид, что тоже не боится боли, не боится крови — ничего не боится, и Шняга отстал, признал равным.

Подарков от тёти он не дождался. Да и саму тётю видел только один раз, когда уже вырос и стал жить самостоятельно. Тётя не лишила его жилья, не продала втихаря — и за то спасибо. Когда он, уже совершеннолетний, пришёл в их с мамой квартиру — она была пуста. Совершенно пуста — ни мебели, ничего. Даже лампочки выкручены. Что ж… он выжил, не пропал, не попал в тюрьму и не стал преступником или тунеядцем.

Он слишком хорошо помнил маму. Помнил её любовь, и эта любовь давала силы, вела по жизни. И сейчас про него можно сказать, что он состоялся. Как муж, отец, хороший работник, профессионал…

Отчего же так ноет сердце, и всё чаще снятся сны об их маленькой квартире, наполненной светом, цветами? Снится чудесный сервант и маленький диванчик и их с мамой письменный стол… А главное: у него не осталось ни одной маминой фотографии — совсем ни одной. И он очень боялся, что время сотрёт из памяти её светлые волосы и глаза с рыжими крапинками, и он забудет, как выглядела мама.


Рожнева О.Л. Тесный путь. Рассказы для души. Зерна, Рязань: 2014.

 Он никогда в жизни не молился о вещах или предметах. Молился о сыне, о жене, о здравии и спасении своей семьи, о путешествующих и страждущих в болезнях. А вещи — это такой пустяк…

А тут вдруг ночью проснулся — и больше не смог уснуть: опять снилось, как живут они себе с мамой вместе, как она любит его. Почувствовал сильную тоску и, встав, подошёл тихонько к окну. Смотрел, прижавшись лбом к стеклу, на тихо падающий снег и, неожиданно для себя стал молиться:

— Господи, пошли мне что-нибудь о маме, какую-нибудь весточку, хоть что… Я так боюсь забыть её. Так люблю её, Господи…

Сам удивился несуразности просьбы — столько лет прошло, какие там весточки…

Днём, как обычно, забегался и думать забыл о ночных переживаниях. После работы проехался по магазинам. Обычно ездили за покупками всей семьёй, но тут особый случай — нужно было поискать подарок на день рождения жене. Выходя из машины, услышал скрипучий голос:

— Олег, это ты, что ли? Какой взрослый стал! А здоровый-то какой! Да… Когда я тебя последний раз видела — тебе ведь лет восемнадцать было, да? А какая машина-то у тебя красивая! Разбогател, что ли? А про родную тётку и не вспоминаешь?!

И он послушно, сам не зная зачем, поехал в гости к тёте Гале, постаревшей, уменьшившейся в размерах. Пил жидкий чай на неприятно пахнувшей кухне. Послушно улыбался, кивал головой и слушал, как жаловалась тётка на одинокую жизнь, на маленькую пенсию. Потом спросил:

— У вас не осталось что-нибудь из маминых вещей?

— Ещё как осталось! Я хранила в целости и сохранности!

Повела в коридор, подняла занавеску над каким-то шкафом — и он узнал их с мамой сервант!

— Вишь, как вещь сохранилась! Для тебя берегла! Можешь забрать… Ты мне только, племяш, помоги чуток… Денег не хватает — сам, небось, знаешь, каково пенсионерам живётся на белом свете, да ещё если никто не помогает… А я ведь тебе много добра сделала, Олег! Квартиру твою сберегла для тебя! И вот буфет тебе сохранила — гляди: как новенький!

И он отдал тётке пятьдесят тысяч — всё, что было с собой. Вызвал машину и забрал сервант, привёз домой, поставил у себя в кабинете. Жена, увидев этот старый сервант в их со вкусом и любовью обставленном доме, вздохнула, но, будучи человеком тактичным и умным, ни слова не сказала против и расспрашивать, глядя на его лицо, пока не стала.

А он закрыл дверь в кабинет, подошёл к серванту — и увидел всё как наяву: машинки, и конструктор, и ёлочные игрушки, и сладости на полке. Стал открывать шкафчики — всё пусто, там не осталось ничего из их с мамой жизни, но это был их с мамой сервант. Вдруг в одном из ящиков он что-то заметил. Засунул руку поглубже и достал… их с мамой фотоальбом.

Олег Владимирович открыл альбом — на него смотрели мамины весёлые глаза, рыжие в крапинку, и солнечные лучи золотились на маминых солнечных волосах. И она смотрела прямо на него и улыбалась ласково — конечно, только ему. «Солнышко… Солнышко моё… Мама…», — прошептал он. Хорошо, что дверь в кабинет была закрыта — ведь мужчины не плачут.


***


Данная история вошла в новую книгу Ольги Рожнёвой «Тесный путь. Рассказы для души», выпущенную в издательстве «Зёрна». Многие из напечатанных в книге рассказов были впервые опубликованы на страницах портала Православие.Ru.


http://www.pravoslavie.ru/put/70195.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #23 : 03 Ноября 2014, 20:24:16 »

Увидеть чудо

Ольга Рожнёва

    


                                                      
«И сбывается над ними пророчество Исаии, которое гласит: слухом услышите – и не
 уразумеете; и глазами смотреть будете – и не увидите» (Мф. 13: 14 )

«Вот говорят: Бог, вера, церковь… А почему сейчас не происходят такие чудеса, как в Евангелии?! А?! Что-то немые не становятся говорящими и глухие – слышащими! Где сейчас те самые расслабленные, которые встают, берут постель и выходят из дома своими ногами?! Если б я чудо такое своими глазами увидел – я б сразу уверовал! Первый бы в церковь пошёл!» (Из разговора в поезде).


Рассказ игумена Савватия (Рудакова)


Игумен Савватий (Рудаков)

«И, не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постель, на которой лежал расслабленный. Иисус, видя веру их, говорит расслабленному: чадо! прощаются тебе грехи твои (Мк. 2: 4–5).

Не так давно я окрестил жителя Верхнечусовских Городков, бывшего председателя поселкового совета, а ныне пенсионера, Волкова Юрия Александровича. Из того, что крещение он принял в уже немолодом возрасте, понятно, что большую часть своей жизни Юрий прожил человеком нецерковным. Поэтому, будучи новоначальным, имел многочисленные сомнения и недоумения. Молился об укреплении веры.

Из Верхнечусовских Городков к нашему монастырю Казанская Трифонова пустынь ходит паром. И вот не так давно на пароме Юрий Александрович встретил небольшую группу людей, сопровождавших инвалида-колясочника. Все они были неместные. Пока ждали отплытия, познакомились, разговорились.

Мужчина в коляске оказался бывшим воином-афганцем. Во время военных действий летел на «вертушке» – вертолёте, вертолёт под обстрелом загорелся. Из всего экипажа он один остался в живых. Его еле спасли – на теле были многочисленные ранения, позвоночник повреждён, чуть не все кости переломаны. Воин перенёс несколько операций, но ничего не помогло, и вот уже много лет нижняя часть тела парализована.

   Столько лет человек прикован к инвалидной коляске… Это же наивно – мечтать, что купание в источнике может ему чем-то помочь…

Сопровождавшие инвалида друзья стали спрашивать дорогу к источнику Казанской иконы Пресвятой Богородицы. Юрий Александрович подумал про себя: «Зачем только время тратят и силы? Столько лет человек прикован к инвалидной коляске… Это же очень наивно – мечтать, что купание в источнике может ему чем-то помочь… Просто вода… Очень холодная вода… И что?! Чем ему эта вода поможет?! Друзья – вроде ребята серьёзные, а такой ерундой занимаются… Ну да ладно, хоть прогуляются – места-то живописные и погодка чудесная, лето…»

Но вслух ничего не сказал. Подробно объяснил, как добраться до святого источника, потом паром причалил к берегу, и они расстались.

Через полтора месяца Юрий снова встретил тех же людей с тем же афганцем-колясочником на пароме. Смотрит – похоже, инвалид привстаёт на ноги сам. И друзья радостные такие… Снова на источник его повезли.

Прошло больше месяца. И в третий раз Юрий Александрович встретил тех же людей. Встретил – и удивился: они почему-то одни приехали, без афганца. Моросил осенний дождь, холодные волны Чусовой били о стенки парома. Видимо, не повезли инвалида с собой, чтобы не простудился в ненастье…

– Ребята, здравствуйте! А друга своего дома оставили, да?

– Почему дома?! Да вот же он! – услышал Юрий Александрович в ответ.

Смотрит Юрий – и не верит своим глазам: среди них стоит мужчина с палочкой в руке, вовсе и не инвалид никакой – сам ходит, сам передвигается. За три месяца человек, который был годами неподвижен, встал на ноги.

Случившееся чудо оказалось чудом вдвойне. Не только для бывшего больного, но и для самого Юрия Александровича. Увиденное сильно укрепило в нем веру.


***


Рассказ Анны, экскурсовода из монастыря Спаса Нерукотворного пустынь в Клыково

«Тогда говорит человеку тому: протяни руку твою. И он протянул, и стала она здорова, как другая» (Мф. 12: 13).

В монастырь трудниками приезжают всякие люди. Иногда и неверующие. Бродяги, бывшие заключённые, только что освободившиеся из мест лишения свободы. Приезжают просто потому, что идти некуда, а в монастыре и накормят, и дадут ночлег. Можно потрудиться – и будешь сыт.

Вот один такой трудник у нас появился недавно. На дворе лето, тепло. Одет он в футболку с короткими рукавами, а руки все в наколках – сидел в тюрьме. Некрещёный. Жил без Бога. В общем, та ещё биография…

На территории нашего монастыря находятся келья и могилка схимонахини Сепфоры, известной старицы, которая провела здесь последний год своей земной жизни. Матушка была прозорлива. И при жизни, и после смерти по её молитвам происходит много чудесных исцелений, подается духовная помощь страждущим и скорбящим.


В келье матушки Сепфоры
    
И вот как-то раз этот трудник оказался в келье матушки. Его помазали маслом из лампадки, горящей в келье перед иконами. Он очень неохотно подставил свой лоб. Зачем, мол? И вот, начертали ему крест на лбу. Он постоял минуту и вдруг говорит:

– Что вы такое сделали?! У меня вся рука огнём горит! – и на руку показывает.

– Причём тут рука?! Тебе лоб помазали!

– А я вам говорю, что у меня руку как огнём жжёт!

Нужно сказать, что ему когда-то в драке перерезали сухожилие, и мизинец не распрямлялся, был согнут. Постепенно он сильно усох. Казалось бы, всего лишь мизинец – а силы в руке уже нет. Ни поклажу тяжёлую поднять, ни как следует поработать кистью…

И вот эту самую руку у него и зажгло. Смотрит: а усохший, много лет скрюченный мизинец задвигался и распрямился!

   Представьте: суровый мужик бегает как ребёнок, всем свой мизинец показывает, от радости и умиления чуть не плачет!

Он бегал радостный по всему монастырю. Представьте себе: повидавший виды, суровый мужик бегает как ребёнок, всем свой мизинец показывает, от радости и умиления чуть не плачет!

Потом он сразу крестился.

Вот такое мгновенное обращение к Богу! Почему такую милость Господь ему оказал – кто знает? Может, кто из родных: мама, бабушка – о нём сильно молились… Матушка Сепфора его пожалела, по её молитвам он не только исцелился, но и стал крещёным человеком, все грехи свои оставил в прошлом… Может, мать Сепфора прозрела, что есть в душе у него что-то доброе… Об этом мы можем только догадываться. Но чудо было мгновенным!

Молитвами Святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!


30 октября 2014 года


http://www.pravoslavie.ru/put/74714.htm

Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #24 : 21 Ноября 2014, 17:45:14 »

Бронь в монастырской гостинице

Рассказ


Ольга Рожнёва



Река Чусовая
   
После Литургии народ не спеша потянулся из храма. Теплое солнце, золотая листва, особый осенний прозрачный воздух – всё в этот октябрьский день было праздничным, будто и природа радовалась дню памяти преподобного Сергия Радонежского.

После трапезы игумен Савватий, хоть и очень устал, долго не мог уйти в келью: у трапезной толпились паломники – кто ждал благословения на дорогу, кто искал совета, кто желал поздравить с праздником.

– Батюшка, когда благословите теперь приехать в обитель?

– Батюшка, мама позвонила: заболела – прошу молитв!

– Отец Савватий, надо бы поговорить: на работе проблемы большие…

– По строительству, батюшка, можно спросить совет?

И среди многочисленных мужских басов и высоких женских голосов – неожиданный детский звонкий – дочка паломницы лет девяти в яркой розовой шапочке:

– Батюшка, а у меня преподобный Сергий – самый любимый святой! Я к нему с просьбами обращаюсь, ну, там… по учебе, и он всегда помогает! А вы как к нему относитесь? Он вам помогал когда-нибудь?

Улыбнулся:

– Я к нему с огромным почтением отношусь!

Благословил, выслушал, посоветовал, поздравил, попрощался. Тяжело поднялся по скрипучей лестнице в келью. Наконец остался один. Сегодня предстояло еще много дел. Нужно отдохнуть, собраться с силами… Присел в старое кресло. Помогал ли ему когда-нибудь преподобный Сергий?..

В окне – даль, хорошо просматриваемая с высоты Митейной горы: опустевшие поля и тронутые золотом леса, Чусовая – холодная, осенняя, серая. Свежий, чуть горьковатый от прелой листвы воздух из форточки, запах дыма от костров. По стеклу блики, солнечные зайчики.

Тогда, почти 30 лет назад, в окна поезда светило такое же неяркое солнце, стоял один из последних солнечных осенних дней, мелькали желтые, рыжие, золотистые краски лесов и полей. Он еще не принял монашеский постриг и не был игуменом Савватием, а был молоденьким, недавно рукоположенным иереем. Потихоньку привыкал к «отцу Сергию» вместо просто Сергея, учился быть пастырем.


Сергиев Посад. Осень. Художник: Геннадий Майстренко
   
В свои 20 с небольшим чувствовал себя очень взрослым. Не просто путешествовал, а вез к преподобному Сергию Радонежскому младшего брата – 15-летнего мальчишку.

На поездку благословил духовный наставник, владыка Афанасий, по-отечески поцеловал обоих в макушку и отправил с Богом. Купили билеты на поезд, поехали счастливые, радостные. Два брата.

Сам Сергей ходил в храм с малолетства – бабушка, милая бабушка, вечная тебе память, смиренная молитвенница. Привыкнув с детства, ходил и подростком, и юношей, рано уехал из дома, став иподиаконом у владыки, затем диаконом и в 20 с небольшим – священником.

А брат родился на семь лет позже, и уже некому было приучить его к храму. И молодой батюшка чувствовал ответственность за парнишку, хотел приобщить его к вере, показать православные святыни, помолиться с ним и за него у мощей преподобного Сергия Радонежского.

Очень переживал, как обычно переживают люди, когда хотят поделиться чем-то сокровенным. Так хотелось, чтобы брат почувствовал благодать Лавры, ее дух, ее святость, чтобы понял, почему ему так дорог, так близок преподобный Сергий. Чтобы всё прошло без особых праздничных и паломнических искушений, привычных ему самому, но угрожавших стать камнем преткновения для братишки, такого юного, новоначального. Чтобы не обидел никто, не испортил праздника, не оказалось рядом «злой» церковной старушки или не по уму ревностного трудника. Чтобы нашлось место в гостинице…

Троице-Сергиева Лавра встретила перезвоном колоколов, далеко разносящимся в прозрачном октябрьском воздухе. В преддверии большого праздника в обитель съехалось множество паломников и духовенства: маститых протоиереев и иеромонахов, солидных игуменов и немолодых архимандритов. Все гостиницы оказались переполнены.

    Холодный ветер заставлял зябко поеживаться, быстро смеркалось, и осенние сумерки пугали возможностью остаться без приюта.

Светило солнце, но холодный ветер заставлял зябко поеживаться, быстро смеркалось, и осенние сумерки пугали возможностью остаться без приюта, без теплого ночлега. С тревогой посмотрел на уставшего мальчишку, решительно взял за руку. За Троицким собором, в монастырской стене – старинная полутемная гостиница с узкими окнами, большими многоместными кельями.

Дежурил какой-то трудник, сказал сразу:

– Простите, мест нет.

Посмотрел на них внимательно, смягчился и сказал еще:

– Впрочем, у нас есть два места свободных, но поселить на них не могу – на них бронь – зарезервированы для священника с братом. Вы оставьте вещи здесь, сходите на трапезу, потом на вечернюю службу, а после службы зайдите к нам снова. Подойдет отец гостинник, может, что-то придумает.

Подумалось: наверное, бронь для кого-нибудь почтенного протоиерея.

Сходили на трапезу, потом на службу, помолились. Вернулись в гостиницу, нашли отца гостинника. Пожилой, седой инок внимательно посмотрел на дорожную одежду молодого батюшки, на плащ, на подрясник, в котором ходят многие духовные лица – от послушника до архиерея, и спросил:

– Вы кто?

– Священник.

– А это кто с вами?

– Мой брат.

– Вот вас-то мы и ждем! Проходите, вот вам два места!


Гостиница Троице-Сергиевой лавры
   
Чудесно устроились, переночевали. Утром сходили к преподобному Сергию – и всё было, как мечталось. Причастились. Душа – радостью до краев! Брат сияет весь.

Только батюшку беспокоил помысл – заняли чужое, им не предназначенное место. Но никто больше, никакой маститый протоиерей не приехал, никто не претендовал на бронь в монастырской гостинице, их никуда не выставили, и они прожили в этой чудесной келье до отъезда.

Перед отъездом пошли поблагодарить отца гостинника. Батюшка не удержался, спросил:

– Отец, простите, вы нас поселили на места священника с братом, которые должны были приехать. А кто это?

А тот загадочно улыбнулся:

– Так это вы и есть!

– Да как же о нас узнали?!

    Здесь хозяин – сам преподобный Сергий Радонежский: он и управил! Устроил так, что кому-то из отцов Лавры Господь открыл о вашем приезде…

– Здесь хозяин – сам преподобный Сергий Радонежский: он и управил! Устроил так, что кому-то из отцов Лавры Господь открыл о вашем приезде. Мне и передали: приедут двое, священник с братом. Я говорю: а как же я узнаю, они это или нет? А мне говорят: спросишь – да и узнаешь. Вы и приехали!

И это было умилительным до слез чудом Божиим, посланным для утверждения веры молодого священника и его новоначального брата.

Преподобне отче Сергие, моли Бога о нас!


20 ноября 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/75271.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #25 : 23 Ноября 2014, 15:22:15 »

Вижу цель – иду к ней!

Истории отца Бориса


Ольга Рожнёва




В трапезной было шумно и тесно: после воскресной Литургии почти все прихожане храма Всех святых, как обычно, собрались на праздничный обед. В сторожке отварили картошку, открыли рыбные консервы, да еще выложили на стол домашние гостинцы: кто печенье, кто пряники, а теща отца Бориса, Анастасия Кирилловна, даже пирогов с капустой напекла.

За окнами свистел ноябрьский ледяной ветер, шел снег пополам с дождем – сыро, холодно, уныло. А в трапезной – светло и уютно, трещали дрова в печи, вкусно пахло пирогами. Все встали, помолились, отец Борис благословил трапезу, и шум стих, слышался только перестук ложек да лепет нескольких малышей, сидящих у матерей на коленях.

Когда отец Борис начинал служить, храм стоял пустым и ко кресту подходила только старая Клавдия да сторож Федор. Больше прихожан не было, и отец Борис один шел мимо свечной лавки к холодной трапезной, а старинные иконы в полутьме смотрели так печально… Теперь же никто из большого прихода не спешил покидать теплую трапезную после службы: нравилось быть всем вместе.

Отец Борис обвел взглядом свою паству, порадовался про себя: дружные, добрые, отзывчивые и на уборку в храме, и на поездку по святым местам, и на помощь в беде. У каждого свои дары и таланты. Есть поющие, есть отличные повара, есть кому и занятия в воскресной школе вести. Взгляд споткнулся на сидящей напротив Татьяне: с ней явно было что-то не так. Вид совершенно расстроенный, слезы на глазах.

Татьяна выделялась особыми талантами. Средних лет, врач в поликлинике, деловая, быстрая, инициативная. Отличный организатор. Уже несколько паломнических поездок организовала: и в Дивеево съездили, и в Оптину.

Сейчас вот собирались в Черногорию. Поехать за границу могли только четверо с прихода, остальные писали им с собой записки для поминовения в черногорских монастырях. Как обычно, заводилой стала Татьяна: всё разузнала, обо всем договорилась, загранпаспорта сдала. До поездки оставался один день.

После обеда хотел позвать, но она подошла сама:

– Батюшка, у меня неприятности. Так мечтала о паломничестве, всё приготовила – и вот незадача: загранпаспорт просрочен.

– Да как же ты не заметила? А как у тебя его в паломнической службе взяли? Они ведь проверяют…

– В том-то и дело! Как будто кто закрыл глаза и мне, и им. Я всегда к документам ответственно отношусь, вы же знаете, а тут как будто завеса какая-то… И главное, позвонили они мне из службы, я бегом к знакомой, она как раз в системе УФМС работает, попросила, уговорила, обещали успеть мне паспорт продлить…

– Успели?

– В том-то и дело, что успели, да человек, который этим занимался, на полчаса опоздал. Позвонил на полчаса позже, когда закрылся офис, – и вся моя поездка накрылась медным тазом! Так обидно, батюшка! Всё организовала – а сама-то и не поеду! Сапожник без сапог…

В голосе Татьяны послышались слезы. Отец Борис подумал: да, на эту поездку явно нет воли Божией. Но вот почему – совершенно непонятно. Вспомнил, как учил его духовный отец, старец Иоанн (Крестьянкин): когда начинаешь какое-то дело, попробовать тихонько, посмотреть, хорошо ли пойдет, не будет ли препятствий. Есть ли воля Божия на задумку. Как говорят на Афоне: «ипомони» и «сига-сига» – терпение и помаленечку-потихонечку. А то ведь некоторые как: дверь перед ними закрывают – так они в окно. Да еще гордятся своим пробивным характером. А ведь дверь-то неспроста закрыта.

Постарался утешить несостоявшуюся паломницу:

– Ничего, Татьянушка, не расстраивайся. Помнишь, преподобного Амвросия за трапезой читали? «Иди, куда поведут, смотри, что покажут, и всё говори: да будет воля Твоя!»

Татьяна хмыкнула в ответ:

– Вот и буду все ноябрьские праздники дома сидеть! По телевизору, что ли, смотреть, что покажут?! Мыть да стирать?! Вот уж польза-то духовная – нечего сказать!

Так и не удалось отцу Борису утешить свою деловую прихожанку, не привыкшую отступать и терпеть неудачи.

Прошло несколько дней. Группа паломников уехала в Черногорию без Татьяны, отец Борис отслужил молебен о путешествующих.

Поздним вечером в доме батюшки стояла тишина. Сам он читал вечернее правило, малышка Ксения уже спала, школьник Кузьма сидел с книгой и на настойчивые уговоры матушки Александры ложиться в пятый раз отговаривался последней страничкой. Последних страниц, видимо, было много, а вставать в школу рано. Теща Анастасия Кирилловна, приехавшая погостить, вязала теплый свитер для любимого внука – только спицы мелькали.

Внезапный звонок заставил всех вздрогнуть: Кузьма выронил книжку, спицы в руках тещи замерли, матушка ахнула. Отец Борис взял трубку и услышал взволнованный голос Татьяны. Прерывая рассказ слезами, она поведала о случившемся.

В другом районе города у нее жила мама. Вполне еще бодрая старушка, она никогда особенно не жаловалась на здоровье и сама себя обслуживала. Таня ездила навещать маму, но из-за загруженности по работе не очень часто. Гораздо чаще ее навещала Танина сестра, Надежда, которая жила в соседнем с мамой доме и была уже на пенсии. Она могла зайти к матери и рано утром, и поздно вечером, и, чтобы не тревожить старого человека, имела свой ключ от ее большой железной двери. На праздники Надежда уехала в деревню.

    Звонок был странный: в трубке раздавалось непонятное мычание. Таня поняла, что матери плохо…

У Татьяны ключа не было, так как мама прекрасно открывала ей дверь сама. И вот как раз на следующий день после отъезда паломнической группы в Черногорию мама позвонила Татьяне. Но звонок этот был странный: в трубке раздавалось непонятное мычание. Да-да, нечленораздельное мычание.   

Таня поняла, что матери плохо, раздетая выскочила из квартиры, поймала такси и помчалась к ней домой. Добралась за минуты. Уговорами, увещеваниями она смогла довести маму до двери. Старушка буквально на четвереньках подползла к выходу, кое-как отодвинула тяжелый засов и упала к ногам Татьяны без сознания. Инсульт.

Тут же ее доставили в больницу, оказали быструю и своевременную помощь: поставили капельницу, дали все необходимые лекарства, откачали – и, в общем-то, спасли жизнь.

А ведь если бы Таня уехала в паломническую поездку, то вернулась бы только через пять дней. Надежда собиралась пробыть в деревне дня три, сотовая связь там не работала. И мама, потеряв сознание, за это время наверняка бы умерла.

Заканчивая свою историю, Татьяна сказала решительно:

– Батюшка, я раньше думала: настойчивость – качество хорошее. Вижу цель – иду к ней! Радовалась, когда меня называли настойчивой и целеустремленной. А теперь, знаете, охота стены пробивать пропала. Как там преподобный Амвросий учил? Да будет воля Твоя!


Прп. Амвросий Оптинский
   

12 ноября 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/75092.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #26 : 28 Ноября 2014, 19:04:56 »

Небесные уроки

Ольга Рожнёва




Огарок свечи догорал, и тьма вокруг аналоя сгущалась. Пустынный разрушенный храм – и вокруг на десяток километров – безлюдная, холодная северная тайга. Вверху, под куполом, вдруг что-то сильно грохнуло, поток ледяного ветра налетел на одинокого молитвенника, громкий непонятный шум злобно загрохотал вокруг, сжал тисками страха сердце, заставил его биться часто, неровно. Дыхание перехватило, и единственным спасением было – не останавливаться, читать Акафист дальше вслух, не позволяя страхованию овладеть душой.

Отец Савватий возвысил голос, перебивая непонятный шум, и громко, с дерзновением дочитал Акафист Пресвятой Богородице Одигитрии, Путеводительнице, в честь которой был основан храм.

При последнем «Радуйся, Богородице Одигитрие, христиан упование!» шум внезапно стих. Отец Савватий почувствовал, что страх и напряжение отпустили. Он согрелся – и ощутил теплоту и умиротворение во всем теле. И стало совсем не страшно.

Подумал про себя: «Вот куда ты пришел – ты пришел на место пустынных подвигов твоего небесного покровителя. Сейчас здесь, на этом острове, живут и молятся иноки, а тогда, шесть столетий назад, он был совершенно безлюдным. И твой небесный покровитель показал тебе: вот как я здесь жил, терпел многочисленные страхования, холод и голод пустынного жития, смертный страх ежедневно и ежечасно. Ты теперь хоть маленькую капельку почувствовал того, что я здесь перенес».

И он как будто прикоснулся к жизни преподобного Савватия, Соловецкого чудотворца.

Но искушение на этом не закончилось. Огарок догорел, и полная тьма воцарилась вокруг. В заколоченные окна храма не проникал даже тусклый свет луны. Нужно было идти к двери тем же путем, каким он дошел до аналоя в глубине храма, – через доски, палки, кирпичи, разбросанные на полу.

Пошел в полной темноте – и вскоре уткнулся в кирпичную ледяную стену. Взял вправо – стена, пошел влево – стена. Несколько раз на ощупь походил вдоль стен – но двери не было: она таинственным образом исчезла! Он оказался пленником в ледяном пустом храме.

Единственный человек на километры вокруг – инок скита, с которым он только что познакомился, – сидел в келье, может, уже спал и мог спокойно проспать до утра, не беспокоясь о незваном госте. Стало опять страшно: до утра он замерзнет.

    Чувство острой опасности заставило замереть – и вовремя: в нескольких сантиметрах от него зияла глубокая яма…

Двинулся дальше. Прошел еще немного вдоль стены – и увидел просвет. Обрадовался и пошел к просвету – но это оказалась не дверь, а выход к полуразрушенному братскому корпусу, соединенному с храмом. Здесь было чуть светлее. Чувство острой опасности заставило замереть – и вовремя: в нескольких сантиметрах от него зияла глубокая яма – подвал. Еще один шаг – и он оказался бы в этой яме.

Господи, помилуй! Куда двигаться?! Как выбираться?! Он уже видел лес и небо в пустых оконных проемах корпуса, и так не хотелось снова заходить в темный храм, но другого способа выйти из него не было, и он опять шагнул в темноту. От усталости и изнеможения дрожали ноги. Двинулся вглубь храма, ощупывал все стены в темноте – дверь таинственным образом исчезла.

Ну что ж – если Господь попустит, странное искушение может настичь даже дома, в теплой знакомой келье, и ничего удивительного, что оно произошло здесь – в разрушенном одиноком ночном Савватиевом скиту.

Глубоко вздохнул и горячо помолился Пресвятой Богородице и преподобному Савватию Соловецкому. Затем присел на корточки: нужно расслабиться, успокоиться, немного передохнуть.

О поездке на Соловки мечтал уже давно. Шел 2000 год, Соловецкий монастырь восстанавливался, отстраивался, и отец Савватий очень хотел увидеть своими глазами места подвигов своего небесного покровителя, пройти теми же тропами, помолиться в его скиту, поклониться мощам святого. И наконец получилось.

Правда, немного несвоевременно: на Соловки лучше приезжать летом, но он не смог выбраться раньше конца октября. И только после праздника родного монастыря Казанская Трифонова пустынь – дня памяти преподобного Трифона Вятского 21 октября – удалось выкроить несколько дней и купить билет на поезд до города Кемь. Но за 15 лет служения сначала иереем, затем иеромонахом, а потом игуменом, строителем, духовником монастыря он привык к отсутствию свободного времени и отпуска. Слава Богу, что вообще смог поехать…

Сезон навигации заканчивался: на Белом море начинались ветра и шторма, а в шторм волны там достигали высоты шести метров.

Отслужил молебен преподобным Савватию Соловецкому и Трифону Вятскому (тоже бывал на Соловках, и старцы даже уговаривали его остаться) – и поехал.

Добрался до Кеми, до поселка Рабочеостровск, там – пристань, откуда суда по Белому морю ходили на Соловки. Там же – подворье Соловецкого монастыря. Приехал на подворье, спросил благословение у настоятеля подворья иеромонаха Симеона. Тот окинул его взглядом: подрясник, дорожная куртка – так ходят многие духовные лица – от послушника и инока до иеромонаха и архиерея.

В 2000 году 36-летний отец Савватий, черноволосый, высокий, стройный, выглядел совсем еще молодо, и, видимо, впечатление отца Симеона о нем более склонилось к послушнику или иноку, потому что ответил он очень снисходительно:

– Экий ты шустрый, брат! Когда ты собрался на остров? Завтра?! Совсем даже и не факт, что ты туда завтра попадешь! У нас уже вторую неделю шторм – не можем ни на остров, ни с острова уехать!

Отец Савватий не обиделся на снисходительный тон. Ответил только:

– Ну что ж, помолимся преподобному Савватию, Соловецкому чудотворцу…

Что-то в его спокойном ответе насторожило отца Симеона, и он спросил:

– Иеромонах? Давно?

– Рукоположили в священство пятнадцать лет назад, а игумен лет пять…

Снисходительность в голосе иеромонаха поменялась на почтительность, и он перешел на «вы»:

– Простите, отец. Устали, наверное, с дороги. Пойдемте на трапезу, перекусим, чем Бог послал.


преп. Зосима, Герман и Савватий Соловецкие

После трапезы отец Савватий отстоял вечернюю службу. Ночью долго не спал – молился. После продолжительной молитвы выглянул в окно кельи: северное сияние чудесными изумрудными сполохами переливалось в небе. На душе стало легко и спокойно – он верил, что преподобные Савватий и Трифон устроят ему эту поездку.

После Литургии стал собираться на катер. К большому удивлению отца Симеона, утром стоял полный штиль – после двух недель шторма.

Монастырский катер назывался «Преподобный Зосима», но его не было, и отец Савватий сел на гражданский под названием «Печак». Несколько часов плыли по морю, немного болтало, в борт били волны, но эти волны уже не представляли опасности для катера. Проплывали мимо каменистых пустынных островов.

Братия монастыря приняли его радушно, дали келью. Поразила печка: ее истопили перед его приездом и больше не топили, и она все четыре дня его пребывания в обители грела своим теплым боком, хотя на улице было уже холодно, лежал снег.

Сразу зашел в храм, с благоговением подошел к мощам Соловецких старцев: они все трое – Герман, Савватий и Зосима – лежали в одной большой раке рядышком, сверху – сень, деревянная, резная. В полутьме храма не видно надписей на раке – где кто из старцев почивает. Помолился своему небесному покровителю, поблагодарил за возможность приехать сюда и стал прикладываться к мощам преподобных – к одному, другому, третьему. Кто же из них преподобный Савватий?

    И вдруг – благоухание. Такой невещественный аромат, который даже и не носом – а вроде всей душой чувствуешь.

Запах дерева, холод стекла раки – и вдруг – мгновенное – благоухание. Двадцать сантиметров справа, слева – ничего, а от мощей одного из старцев – сильнейшее благоухание. Пахло чудесно, с чем сравнить – непонятно. С цветами? На земле нет таких цветов. Такой невещественный аромат, который даже и не носом – а вроде всей душой чувствуешь, такое духовное состояние… Сначала не придал значения, не понял, и лишь потом то, что почувствовала душа, – дошло до головы.

И подойдя ближе, разглядел надпись, увидел то, что уже знал сердцем: это был он, преподобный Савватий Соловецкий. Приветствовал паломника, своего духовного подопечного, благоуханием. Это было настоящим чудом преподобного Савватия.

Прожил в обители несколько дней. Заметил, что погода на Соловках меняется очень быстро: темные холодные тучи мгновенно рассеивались, ярко светило солнце, а потом так же мгновенно небо снова заволакивало свинцом, и падал тяжелый густой снег. Здесь было много озер, как он узнал, ледникового происхождения и несколько реликтовых – бывших морских лагун.

Ему рассказали еще, что раз в десять лет из Баренцева моря к острову заходят дрейфующие льды и могут стоять здесь неделю. Если это случается летом, то наступает настоящая зима и замерзают все посадки. А там и так скудная растительность и короткое – месяц-полтора – лето. Потом лед уходит, и снова становится тепло, но все посадки уже погибли.

Холод, сырые туманы, бурные ветры, восьмимесячная темная зима и 40 верст Белого моря, отделяющего своими ледяными волнами остров от обитаемого материка. Всё это не сулило никаких житейских выгод преподобным Савватию, Герману, Зосиме, ничего – кроме уединения и безмолвия, ничем не развлекаемой молитвы и возможности подвига во славу Божию.

На третий день решил посетить скит преподобного Савватия, поклониться месту его подвигов. Там святой высадился по приезду на остров, там жил, там построил деревянную часовню в честь Смоленской иконы Божией Матери, Одигитрии.

Отец Савватий узнал, что на месте скита сейчас развалины: разрушенный храм и братский корпус; узнал, что там живет один из иноков. В глубине леса не дуют такие сильные ветра, как на берегу, и там построили парники, и этот инок выращивал для братии прекрасные огурцы.

Отец Савватий посмотрел карту, прикинул расстояние – километров двенадцать. Немного. Он умел хорошо ориентироваться на местности, в тайге никогда не терял направление.

Помолился на Литургии, затем спросил у одного брата направление. Инок скептически улыбнулся – не поверил в серьезность намерений, что паломник пойдет один, дескать: погуляешь да вернешься. Махнул рукой в сторону дороги к скиту – и отец Савватий пошел. Шел и чувствовал какое-то дерзновение, упование на своего небесного покровителя, что не оставит преподобный Савватий своей милостью.

Дул сырой и морозный ветер, который стих в глубине сосново-елового леса. Сосна – самое устойчивое к ударам стихии дерево. Живет больше ста лет, и эти сосны, что высились вокруг, были старше, намного старше его самого. А уж лишайники – долгожители, могли прожить четыре тысячи лет, и наверняка они видели самих преподобных Соловецких старцев. Изредка попадались коряво-разлапистые низкие березы, привыкшие гнуться к земле под тяжестью мокрого снега.

Одиночество пустынного леса, большие камни-валуны, поросшие мхом. Необычно красивый мох – белый, зеленый, голубой. Пронзительно белое небо над головой – осень, поздняя осень – почти зима в этих краях. Суровая красота Севера. Стояла тишина, безветренная тишина, но ощущения одиночества не было, казалось, что это не пустое место, не пустой лес.

Почудилось на миг: выйдет сейчас какой-нибудь древний пустынник из чащи и сядет на камень, поросший мхом.

Вспомнились слова духовного отца, старца Иоанна (Крестьянкина): «Соловки – это антиминс нашей Церкви». Подумал: можно в любом месте этой тайги копнуть землю – и найдешь мощи мучеников за веру. Здесь ясно чувствовалось неземное присутствие, присутствие Небесной Церкви, близость Неба. Сколько святынь, сколько мучеников на этой земле – Небесное воинство!

    Он всё шел и шел. Не было никаких примет, никаких знаков, что он на верном пути. Вышел на перепутье, по какой из дорог идти – непонятно.

Он всё шел и шел и постепенно стал уставать. Направо и налево уходили тропки, ответвлялись боковые дороги. Не было никаких примет, никаких знаков, что он на верном пути. Вышел на перепутье, по какой из дорог идти – непонятно.

И в этот миг чудесным образом навстречу ему прямо из леса выкатил маленький тракторок, в котором сидели какие-то лохматые, помятые мужички, в сапогах, куртках, лыжных шапочках. Откуда взялись они посреди тайги?! Здесь был заповедник, лес не рубили… Может, рыбаки? В общем, эти мужички оказались на перепутье именно в тот момент, когда он его достиг и заколебался в выборе дороги. Остановились, махнули ему рукой, показали правильный путь, и маленький тракторок опять скрылся в лесу. Одно мгновение – был и исчез. Пара минут, и он бы разминулся с ними.

Пошел дальше по указанной дороге. Снова стали попадаться развилки, ответвления, боковые дороги уходили в разные стороны. Стало смеркаться, подмораживало. И сомнения вернулись, стали мучить еще сильнее: правильно ли он идет? Не изменило ли ему его всегдашнее умение ориентироваться на местности? И вообще – не зря ли пошел? Может, это его дерзновение – на самом деле несмирение? Это его упование на небесного покровителя – не вера, а самоуверенность? Усомнился – и стал тонуть в собственных опасениях и сомнениях.

И вот на пике сомнений, когда он уже был готов повернуть назад и вернуться в монастырь, – на дороге появилась лисичка. Обычная рыжая лиса с пушистым хвостом. Только вела она себя неестественно для дикого животного, которое обычно убегает от человека: внимательно посмотрела на него и спокойно пошла впереди по дороге, время от времени оглядываясь, будто проверяя, идет ли он за ней. Лисичка шла впереди долго, минут двадцать, будто показывая правильную дорогу.


(Окончание следует)
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #27 : 28 Ноября 2014, 19:05:53 »

 (Окончание)



Соловецкий монастырь
   
И он почувствовал удивительную радость, уверенность в помощи Божией и помощи преподобного Савватия, уверенность в Божием чуде. И когда все страхи и сомнения исчезли – лисичка оглянулась в последний раз, пристально посмотрела на него и скрылась в лесу.

Становилось темно, он огляделся вокруг – и увидел вдали огонек, который то появлялся, то пропадал. Пошел к нему – и вскоре вышел на поляну. Увидел разрушенный храм, разваленные домики, и в одном – тусклый свет. Скит преподобного Савватия. Дошел.

Подошел к домику и услышал молитву: инок молится. Постучал в окно тихонько – чтобы не испугать человека. После стука инок замолчал, потом из-за двери послышалось:

– Читай молитву!

Отец Савватий с готовностью прочитал:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!

    За дверью помолчали. Потом инок спросил: «Ты кто?» – «Я Савватий. А ты?» – «А я Герман». И снова полное молчание.

За дверью помолчали. Потом инок спросил:

– Ты кто?

– Я Савватий. А ты?

– А я Герман.

После этого краткого диалога снова наступило полное молчание. Отцу Савватию стало смешно: надо же было так совпасть именами! Но смеяться было рано: судя по затянувшемуся молчанию инока, он принял незваного гостя за привидение или вражье искушение, и возможность ночлега для него с каждой минутой молчания хозяина становилась всё призрачней.

Наконец инок заговорил снова. Скомандовал:

– Читай «Богородице, Дево, радуйся!»

Отец Савватий прочитал. Еще минута томительного ожидания, и дверь наконец открылась. Познакомились. Инок Герман занимался огородом, жил один, молился.

После короткого разговора предложил отцу Савватию:

– Если хочешь, сходи в храм, почитай Акафист Богородице. Там есть аналой, свечи. Помолись.

Почему отец Герман отправил уставшего гостя в холодный храм? Может, всё еще сомневался: не искушение ли это? Кто знает… Но отец Савватий принял его предложение за послушание. Инок Герман – здесь за старшего, начальник скита… Да и разве он сам отдыхать сюда пришел?! Разве не хотел почувствовать духом своего небесного покровителя?! Тот уж точно особо не отдыхал, не нежился – молился.

Получив вместо напутствия коробок со спичками, отец Савватий вышел из натопленной кельи на улицу. Чувствовал про себя: это мне экзамен такой.

Пока разговаривали – стало совсем темно, хоть глаз выколи. Ночь, развалины. В темноте виден лишь силуэт храма. Пошел к нему через кочки, камни, на ощупь нашел и открыл скрипучую железную дверь – и шагнул в полный мрак. В коробке оказалось совсем мало спичек. Зажег одну – увидел в глубине храма аналой. Пока дошел до аналоя, спотыкаясь о доски, палки, кирпичи, – истратил почти все спички. Вместо свечей нашел один огарок, которого едва хватило на Акафист.

Вот так его и настигло искушение в пустом холодном храме.

Ну что ж – если Господь попустит, странное искушение может настичь даже дома, в теплой знакомой келье, и ничего удивительного, что оно произошло здесь – в разрушенном одиноком ночном Савватиевом скиту.

Глубоко вздохнул и горячо помолился Пресвятой Богородице и преподобному Савватию Соловецкому. Затем присел на корточки: нужно расслабиться, успокоиться, немного передохнуть.

Закрыв глаза, вспомнил дорогу сюда: подворье, отец Симеон, катер «Печак», чудесная печка в келье монастыря, белый, голубой мох, лисичка… Вроде даже немного задремал полусидя – минуты на три впал в тонкий сон.

    Очнулся быстро. Встал, вздохнул, облокотился на стенку – и стена вдруг открылась! Всё это время он сидел рядом с дверью!

Очнулся быстро. Встал, вздохнул, облокотился на стенку, поправляя куртку, – и стена вдруг открылась! Всё это время он сидел рядом с дверью! Вышел и оказался на улице. Возблагодарил Господа, Божию Матерь, преподобного Савватия. Почувствовал радость – исполнил послушание отца Германа, прочитал Акафист.

Подумал, что пережитое искушение – было нужно. Будто преподобный Савватий сказал ему: «Ведь ты хотел этого, мечтал побывать там, где я жил, где подвизался, – вот ты и побывал. Испытал искушения и страхования, немного подобные моим».

Счастливый вернулся в теплую келью. Хозяин постелил в углу, и уставший гость сразу отключился.

Когда утром вышел на улицу – всё показалось совсем в ином свете. Красиво, просто, совершенно не страшно, ничего драматического, как казалось это ночью. И совсем не трудной теперь представлялась одинокая молитва в ночном пустом храме.

Отец Герман показал ему место, где была келья преподобного Савватия, дал доски – такие хорошие дубовые доски, и он сколотил небольшой крест. Ножиком аккуратно, старательно вырезал: «Преподобному Савватию от грешного игумена Савватия» – и осторожно прикрутил крест проволокой к березе.

Поблагодарил отца Германа за приют и, счастливый, пошел обратно в монастырь.

Соловецкий преподобный принял его, вел, показал, как жил… И эта поездка была милостью Божией и небесным уроком от его духовного покровителя. Когда его, иерея Сергия, постригали с именем преподобного Савватия, ему очень хотелось почувствовать своего святого духовно: кто он, как подвизался, как молился. Но преподобный был пустынником, житие его записано очень кратко, жизнь и подвиги – тайна.

И когда отец Савватий сходил в скит и пережил все искушения, испытал страхования, сомнения, молился и обрел помощь в искушениях – его небесный покровитель приоткрылся ему: он почувствовал его сердцем.

Почувствовал, каким тихим, скромным был преподобный Савватий, Соловецкий чудотворец. Немногоглаголивый старец. Он имел глубокую веру и редкое мужество. Имел дар слез. Молился за весь мир. В те суровые времена какую нужно было иметь веру, чтобы выжить на Соловках! – А он там жил. Преподобный учил всему, что имел сам: учил не бояться, верить, уповать, молиться, – и отец Савватий нашел эти небесные уроки в своем сердце.

Когда приехал на Соловки через два года, снова пришел в скит, и отец Герман отдал ему назад его крест – он был уже постаревший, потемневший от ветров и зим и выглядел так, будто он старинный. Отец Герман сказал:

– Наш игумен благословил поставить на этом месте большой, четырехметровый поклонный крест. А этот ты возьми себе – как святыню, как благословение тебе от преподобного Савватия Соловецкого.

Так преподобный благословил его, и он увез святыню в родной монастырь. Крест этот и сейчас стоит у него в келье на иконостасе, и каждый год в день памяти преподобного отец Савватий приносит крест в храм и кладет на аналой для поклонения.

И старается помнить соловецкие уроки, молиться, надеяться на Господа. Сколько в нашей жизни сомнений и страхов…

Преподобнии отцы наши, Зосимо, Савватие и Германе, молите Бога о нас!


Ольга Рожнёва

27 ноября 2014 года



http://www.pravoslavie.ru/jurnal/75448.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #28 : 30 Ноября 2014, 11:30:20 »

«Мы-то вам зачем?»

Истории отца Бориса


Ольга Рожнёва



Подъем на вершину Афона
   

                             Вся жизнь наша есть великая тайна Божия. Все обстоятельства жизни, как бы ни казались они малы и ничтожны,
                             имеют громадное значение.

                             Жизнь – это книга. Листы ее – это события нашей жизни – всех, от важных до ничтожных случаев.

                             В нашей жизни нет ничего, что не имело бы значения, только мы-то часто этого и не понимаем, и лишь
                             просветленные Божественной благодатью умы понимают смысл каждого случая.

                                                                                                                            Преподобный Варсонофий Оптинский

Отец Борис остановился, постоял, отдышался. Осмотрелся. Он поднимался первым из их маленькой группы по каменисто-грунтовой тропинке, ведущей к вершине Афона. Высота горы небольшая – 2033 метра над уровнем моря, но на Афоне всё имеет несколько иной вид. Иногда люди в прекрасной физической форме не могут подняться на гору, внезапно ощутив беспричинный страх, а точнее – страхования, сильную слабость, огромную усталость, не позволяющую продолжить подъем, в то время как более слабые физически – с молитвой – успешно достигают цели.

Нужно сказать, что на вершину Афона они как раз и не стремились: пару лет назад уже поднимались туда, и в эту поездку, будучи в неважной физической форме, решили такого подъема не совершать. Вышли из скита святой Анны и намеревались через Крест (Ставрос) – такой афонский перекресток, пересечение нескольких афонских троп, расположенный перед подъемом на вершину, – пройти дальше – к друзьям-отшельникам. Но путь всё равно лежал в гору.

Отец Борис оглянулся в ожидании спутников. Отец Мефодий, иеродиакон, невысокий, худой, шел, почти не отставая, в десяти шагах ниже, потряхивая в такт шагов седой головой, а вот Алексей, певчий с клироса с дивным басом, высокий, крупный, несмотря на молодой возраст, отставал сильно.

Отец Борис вздохнул, присел рядом с тропинкой в ожидании друзей. Да, шли они плохо: его самого перед поездкой на Афон угораздило переболеть ангиной, и от болезни он еще не оправился – чувствовал слабость, быстро потел и уставал. Отец Мефодий шел тяжело в силу возраста, ну а подвижность Алексея сильно замедляли его большие габариты.

Отец Борис достал из кармана подрясника платочек (матушка Александра в каждый карман по платку положила), отер пот с лица. Из кармана что-то выпало, поднял: «Сникерс». Это уже от сына, Кузьмы, подарок. Улыбнулся, положил «Сникерс» обратно. Шоколад он и сам предусмотрел заранее и на привалах подкармливал друзей.


Крест на вершине Афона
   
Про сладости запомнил еще с прошлого приезда сюда, когда грек-иконописец Николай взял его с собой в храм Преображения на вершине Афона. Николай шел легко, с точным расчетом останавливался для привалов, доставал шоколад: «Бензино!»

Отец Борис улыбнулся догнавшим его спутникам, достал плитку горького шоколада, разломил:

– Бензино, отцы!

Алексей дышал тяжело, отец Мефодий сразу сел и закрыл глаза, седая борода повисла жалкими перышками, да и сам он выглядел не лучшим образом.

Снизу раздались веселые голоса, и через несколько минут наших уставших путников догнала большая группа паломников. Шли легко, почти не запыхались. Поздоровались радостно:

– Эвлогите – благословите!

– О Кириос – Бог благословит!

Русские. Во главе – священник, представился: отец Олег. Все молодые, сильные, тренированные. Догнали, сейчас перегонят. Отец Олег метким взглядом окинул их маленькую группу, обратился к отцу Борису как к старшему:

– На вершине увидимся! Мы Литургию служить будем, присоединяйтесь!

– Да мы на вершину не станем подниматься…

– Как так не станете?! Рядом с вершиной побывать да не подняться?!

И пошли дальше – веселые, бодрые.


Келья Панагия
   
Оставшиеся сидеть друзья переглянулись только, оценили внешний вид друг друга и, не проронив ни слова, встали, медленно двинулись вперед. Не прошли и получаса – за спиной шум: вторая группа паломников догоняет. Такие же молодые, крепкие, бодрые.

– Эвлогите, отцы!

– О Кириос!

Русские, во главе группы тоже священник.

– День сурка, или Возвращение на круги своя… – пробормотал Алексей.

– На вершине встретимся, догоняйте! Мы Литургию хотим послужить, давайте с нами!

После того, как бравой походкой группа удалилась и исчезла за поворотом, отец Борис задумчиво сказал:

– Два раза предлагают – это уже не случайность. Возможно, Сама Пресвятая Богородица желает, чтобы мы поднялись…

    Отец Мефодий решительно ответил: «Да, тут уж прямое указание: нужно подняться, помолиться соборно».

Вопросительно посмотрел на спутников. Отец Мефодий решительно ответил:

– Да, тут уж прямое указание: нужно подняться, помолиться соборно.


Паломники у храма Преображения
   
С большим трудом с молитвой поднялись к Панагии – храму Пресвятой Богородицы недалеко от вершины горы. Две знакомые группы были уже там, располагались, раскладывали припасы для ужина.

Сели втроем голодные в углу; припасы можно и не проверять – пусто. Ничего, с голоду не помрут. Отец Борис достал «Сникерс»:

– Привет от Кузьмы.

Поделили на троих, съели. Вздохнули. Рядом вырос силуэт отца Олега:

– Отцы, окажите честь – потрапезничайте с нами. У нас всего много.

И у них действительно оказалось всего много. Объединились со второй группой, собрали все припасы, разогрели на газовых горелках, помолились, сели все вместе. Получилась такая трапеза любви.

Заговорили о том, как вместе послужат Всенощную, а потом Литургию прямо в Панагии (в храме Преображения на самой вершине шел какой-то ремонт).

Оказалось, что одна группа взяла с собой всё необходимое для службы: просфоры, священные сосуды – всё, кроме антиминса. Без антиминса, конечно, служить нельзя. А вторая группа взяла антиминс, но у них не было священных сосудов.


В храме Преображения Господня
   
Отец Борис улыбнулся:

– Вот для этого две ваши группы и встретились. Непонятно только, мы-то вам зачем?

И это тут же выяснилось. Оказалось, что, несмотря на многочисленность паломников в группах, певчих не было ни в той, ни в другой. Нашли одного чтеца, который мог читать часы, но петь не умел.

И тогда стало понятно, для чего Господь собрал их всех вместе. Отслужили Всенощную, потом Литургию. Отец Мефодий и Алексей пели как никогда в жизни.

И когда Литургия закончилась и все вышли на воздух – ощутили такой подъем, такое чувство нахлынувшей благодати, что непонятно было: на земле они или на небе. Да и облака, проплывавшие рядом с вершиной, свидетельствовали: небо рядом!


6 ноября 2014 года

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/74903.htm
Записан
Дмитрий Н
Глобальный модератор
Ветеран
*****
Сообщений: 7866


Просмотр профиля
Вероисповедание: Православие. Русская Православная Церковь Московского Патриархата
« Ответ #29 : 04 Декабря 2014, 16:44:39 »

Особенный день

Истории Митейной горы


Снег шёл с утра, крупные снежинки неторопливо кружились, укутывая спящий лес и ледяную Чусовую, и всё вокруг становилось белым, чистым, праздничным, будто готовясь к Рождеству.



В Казанскую Трифонову пустынь накануне праздника приехало много паломников с ребятишками, для них готовили Рождественскую сказку, подарки, поздравления. Накануне Рождества традиционно ставили ёлочку, и игумен Савватий как раз собирался поехать за этой ёлкой в лес.

Пока шёл к машине, огляделся: всё в монастыре шло своим чередом: в храме читали Псалтирь, на салазках в кельи возили дрова, топились печи, из трапезной доносились запахи капустных пирогов, на конюшне мычали коровы, а рядом с ними задумчиво жевала сено монастырская лошадка Ягодка.

Чего-то не хватало в этой привычной жизни обители, и он быстро понял: не чего, а кого. Утеплённая большая будка монастырского пса Бучика пустовала уже пару недель, и некому было сопровождать гостящих на каникулах мальчишек в их зимних забавах и катаниях с горы, некому было провожать машину отца Савватия преданными глазами, радостным повизгиванием и помахиванием хвоста.

Большой рыжевато-золотистый Бучик жил в монастыре давно и был умнейшим и очень добрым псом. Бучик исправно охранял обитель и с удовольствием сопровождал тех, кто уходил ранним летним утром на поле пасти коров. Изредка отлучался по своим собачьим делам в ближайшую деревню, но никогда надолго не задерживался. И вдруг две недели назад ушёл – и пропал.

Все в монастыре переживали и очень жалели Бучика. Погиб, потерялся – были только догадки. Отец Савватий печально вздохнул – жалко пёсика. Завёл машину, погрел немного и не спеша выехал за ворота обители. Снег пошёл сильнее, и дорогу стало плохо видно.

Проехал несколько километров, почти добрался до леса, как вдруг машина остановилась. Вышел, осмотрел автомобиль: бензин в наличии, с мотором порядок, никакой видимой неисправности, но машина не заводилась. Отец Савватий подумал немного, помолился, снова попробовал завести – бесполезно.

Снова вышел из машины. Лес рядом, просёлочная дорога пустынна – ни одной машины. Смеркалось, подмораживало. Он хорошо знал, что ничего не бывает просто так, случайно – и стал внимательно осматриваться вокруг. Белые сугробы и особая, зимняя тишина – без пересвистывания и чириканья птиц – лишь ветер гуляет по пустым полям, заметает дорогу. Стал потихоньку замерзать и решил вернуться в монастырь пешком – там взять другую рабочую машину и водителя на подмогу.

Уже открыл дверцу автомобиля, но внезапно услышал со стороны поля приглушённый вой. Подумал: волк. Прислушался как следует и понял: скулила собака. Хрипло, слабо взывала о помощи. Внимательно осмотрелся – и вдалеке, в поле, заметил в сугробе собачью голову. Подошёл к обочине, стал звать, но собака не двинулась с места, продолжала жалобно, чуть слышно сквозь вой ветра, скулить.



Отец Савватий вздохнул и решительно отправился в поле по сугробам. Сразу провалился глубже колена и с большим трудом прошёл метров тридцать до собаки. Когда добрался до неё, поразился: это был бедный Бучик.

Вокруг его большой головы намело плотный снег, и он вмёрз в этот сугроб так, что не смог бы встать, даже если б захотел. Отец Савватий вернулся в машину, взял топор, приготовленный для ёлочки, вернулся и стал осторожно вырубать снег и лёд вокруг пёсика. Когда попытался поднять большого, тяжёлого Бучика, тот заскулил сильнее, почти заплакал от боли как человек. Стал покусывать руки – тихонько, не больно, как бы давая понять о тяжёлой травме. Испытывая ужасные страдания, контролировал себя, боялся причинить боль своему спасателю.

Отец Савватий снова вернулся к автомобилю, взял покрывало, на покрывале очень осторожно дотащил пса до дороги, занёс в салон, положил на заднее сидение. Бучик посмотрел на него благодарным взглядом и отключился, потерял сознание.

Отец Савватий понял, что произошло: Бучик возвращался в монастырь из деревни, и его сбила машина. В шоке он пробежал по полю метров тридцать, а потом упал и уже не мог двигаться. Постепенно вмёрз в землю и был уже почти занесён снегом, когда монастырская машина заглохла как раз напротив него – ни дальше, ни ближе.

Отец Савватий снова попробовал завести автомобиль – и он тут же завёлся. Такое обыкновенное чудо… Приехали в монастырь, вызвали ветеринара. У Бучика оказались переломаны задние ноги. Его поместили на тёплую конюшню, напоили, накормили, стали заботливо лечить.

А на следующий день ударил сильный мороз – минус тридцать пять, и если бы машина не заглохла рядом с Бучиком в поле, он неминуемо бы погиб.

Отец Савватий привёз ёлку, и на следующий день все обитатели монастыря встречали Рождество. А он думал про себя: «Как милостив Господь! В Свой праздник, в Свой Святой день Он не даёт никому страдать! В этот день прекращаются войны и заключается Рождественское перемирие, облегчаются страдания узников, болящих и страждущих, и вся тварь славит Господа!»

Да, Рождество – очень особенный день, и эту истину он почувствовал сердцем, пережив такое чудесное спасение обычного беспородного пса Бучика. Даже такой твари Господь не попустил погибнуть накануне Своего Рождения!

Рыжевато-золотистый Бучик поправился и прожил ещё лет семь. Из монастыря больше не уходил ни на шаг, передвигался сильно хромая, но обитель охранял ревностно. И когда видел отца Савватия, подходил к нему с огромной благодарностью и преданностью в глазах даже годы спустя.


Ольга Рожнёва

4 декабря 2014 года



http://www.pravoslavie.ru/jurnal/75610.htm
Записан
Страниц: 1 [2] 3 4
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by MySQL Powered by PHP Valid XHTML 1.0! Valid CSS!